Париж – первая большая победа «Марсельезы», ведь вскоре песня будет называться именно так. 30 июля батальон вступает в предместья, впереди – знамя и песня. Тысячи, десятки тысяч стоят и ждут на улицах, чтобы торжественно их встретить, и когда марсельцы подходят, пять сотен человек, снова и снова в один голос, в такт строевому шагу распевая эту песню, толпа настораживается. Что это за чудесный, захватывающий гимн поют марсельцы? Что это за клич фанфар, проникающий во все сердца, в сопровождении барабанной дроби, что за слова – «Aux armes, citoyens!»? Два-три часа спустя рефрен уже гулко отдается во всех переулках. Забыта «Ça ira», забыты старые марши, заезженные куплеты: революция распознала собственный голос, нашла свою песню.
Вихрем песня разносится по стране, неудержимо ее победное шествие. Гимн поют на банкетах, в театрах и клубах, потом даже в церквах после «Te Deum», а вскоре и вместо «Te Deum». Через один-два месяца «Марсельеза» стала песней народа и всей армии. Серван 5, первый военный министр-республиканец, мудро оценивает бодрящую, зажигательную силу этой ни с чем не сравнимой национальной боевой песни. Он спешно приказывает направить в войска сто тысяч экземпляров текста с нотами, и через две-три ночи песня неведомого автора приобретает бо́льшую известность, чем все произведения Мольера, Расина и Вольтера. Нет праздника, что не завершался бы «Марсельезой», нет сражения, где полковые музыканты не сыграли бы для начала боевую песню свободы. Под эту песню при Жемаппе и Неервиндене6 полки строятся в боевые порядки для решающей атаки, и вражеские генералы, которые по давнему рецепту стимулируют солдат всего лишь двойной порцией водки, с испугом видят, что им нечего противопоставить взрывной силе этого «жуткого» гимна, когда его одновременно поют многие тысячи и он, словно грохочущий, звенящий вал, сметает их ряды. Теперь над всеми битвами Франции, увлекая несчетных людей в восторг и смерть, реет «Марсельеза», точно Ника, крылатая богиня победы.
Тем временем в маленьком гарнизоне городка Юненг абсолютно неизвестный фортификатор, капитан Руже, прилежно проектирует валы и шанцевые укрепления. Быть может, он успел забыть «Боевую песню Рейнской армии», сочиненную той канувшей в прошлое ночью 26 апреля 1792 года, и, читая в газетах о том другом гимне, о той другой боевой песне, которая вмиг покорила Париж, даже не догадывается, что победоносная «Песня марсельцев» слово в слово, такт в такт не что иное, как плод случившегося в нем и с ним чуда той давней ночи. Ведь по жестокой иронии судьбы, эта мелодия, достигая до небес, вскипая до звезд, не возвышает лишь одного-единственного человека, а именно своего создателя. Никого во всей Франции не интересует капитан Руже де Лиль, огромная слава, какой дотоле не ведала ни одна песня, целиком достается именно песне, и даже тень этой славы не осеняет ее творца, Руже. На текстах его имя не печатают, он так бы и остался для властей предержащих в полной безвестности, если бы не напомнил о себе сам, причем на свою же беду. Ибо – гениальный парадокс, какой способна придумать только история, – создатель революционного гимна далеко не революционер; напротив, этот человек, который, как никто другой, разжигал революцию своей бессмертной песней, теперь всеми силами стремится ее сдержать. Когда марсельцы и парижские низы – с его песней на устах – штурмуют Тюильри и свергают короля, Руже де Лиль уже сыт революцией по горло. Он отказывается присягнуть республике, предпочитает уйти со службы, но не поддерживать якобинцев. Слова его гимна о liberté chérie, о любимой свободе, для этого честного мужа не пустой звук: он презирает новых тиранов и деспотов в Конвенте не меньше, чем ненавидел коронованных помазанников по ту сторону границ. И открыто негодует против Комитета общественного спасения, когда его друга, бургомистра Дитриха, крестного отца «Марсельезы», и генерала Люкнера, которому она была посвящена, и всех офицеров и аристократов, которые в тот вечер были первыми ее слушателями, волокут на гильотину, а вскоре возникает гротескная ситуация: поэта революции сажают в тюрьму как контрреволюционера и – именно его! – отдают под суд по обвинению в измене родине. Только благодаря перевороту 9 термидора, когда с падением Робеспьера распахнулись двери тюрем, Французская революция избежала позора послать сочинителя своей бессмертной песни под «национальную бритву».
