Сколько бы она ни кричала, сколько бы ни билась о стены, сколько бы ни звала Гарри – никто ее не услышит.
Картер Гейтс, судья третьего участка города Уиллоу-Гроув, доел сэндвич из булки с куриным паштетом, старательно скомкал промасленный пакет, повернулся, чтобы бросить его в мусорную корзину, стоявшую позади кресла, и… окаменел.
Из окна своего кабинета, помещавшегося на втором этаже, он увидел, как нечто, похожее на цветочный лепесток бледно-бирюзового цвета футов сорока длиной, медленно опускалось на землю между аккуратными клумбами петуний, что на лужайке перед зданием суда. В верхнем (или черенковом) конце корабля отскочила полупрозрачная розовая панель, и оттуда неспешно поднялось тонкое изящное существо, внешним видом напоминавшее большую лиловую гусеницу.
Судья рванулся к телефону. И уже через полчаса он вещал местным официальным лицам, тесной кучкой сбившимся вокруг него на лужайке:
– Друзья! То, что эта штуковина обладает разумом, видно даже идиоту.
Сейчас она налаживает, как уверяет мой парнишка, что-то вроде говорильной машины и в любую минуту может вступить с нами в переговоры. Двадцать минут назад я поставил в известность Вашингтон. Пройдет чертовски немного времени, и кто-нибудь там, наверху, объявит это дело государственным секретом и накрутит столько всяких запретов, что даже Манхэттенский проект покажется открытым собранием женского клуба. А ведь эта штука – самое большое событие в жизни округа Плум за все время его существования. Если мы не хотим быть оттертыми на задний план, зевать нельзя.
– Что же вы предлагаете, судья?
– В ту самую минуту, как оно приведет свое оборудование в действие, я открою заседание судебной палаты. Будем транслировать его по радио – Том Клемберс с радиостанции уже устанавливает микрофоны. Жаль, нет телевизионного оборудования, но у Джона Харда имеется кинокамера. Уиллоу-Гроув прославится почище мыса Канаверал!
– Вы молодчина, Картер!
Через десять минут после того, как мелодичный голос лингвистической машины произнес пожелание организовать встречу со старейшинами городка, Пришелец уже осматривал набитый народом зал суда с видом щенка-сенбернара, рассчитывающего на веселую возню. Шарканье ног и покашливание прекратились, и оратор начал:
– Народ Зеленого Мира…
На грохот шагов в боковом проходе обернулись все. Здоровенный мужчина, лысый, одетый в куртку и брюки защитного цвета, в очках без оправы и с темной кожаной кобурой, шлепавшей по бедру при каждом шаге, обогнул кресла первого ряда, остановился, широко расставив ноги, выхватил из кобуры тяжелый никелированный пистолет сорок четвертого калибра, прицелился и с расстояния десяти футов всадил в Пришельца пять пуль.
Фиолетовое тело конвульсивно дернулось, соскользнуло со скамьи на пол с тем звуком, который издает уроненная мокрая пожарная кишка, испустило прерывистое чириканье и замерло. Стрелявший отвернулся, бросил пистолет, поднял руки и крикнул:
– Шериф Хоскинс, отдаюсь под защиту закона!
Минуту в зале царила ошеломленная тишина; затем зрители кинулись на убийцу. Трехсотдевяностофунтовая туша шерифа протиснулась сквозь орущую толпу и загородила мужчину в защитном костюме.
– Я всегда знал, что ты мерзавец, Сесил Стамп, – сказал шериф, вынимая наручники, – знал еще с тех пор, как подсмотрел, что ты начинял толченым стеклом кусок мяса для собаки Джо Поттера. Однако не думал, что ты докатишься до такого подлого убийства.
Он крикнул окружающим:
– Очистить дорогу! Я отведу арестованного в тюрьму!
– Минутку, черт побери, шериф! – Стамп был бледен, очки свалились, один плечевой погончик оторвался, но на мясистой физиономии забрезжило что-то похожее на ухмылку. – Мне не по нраву словечко «арестованный». Я просил защиты. И еще… поаккуратнее с выражением «убийство»! Я никого не убивал!
Шериф моргнул и, обернувшись, крикнул:
– Как там жертва, док?
Маленькая седая голова приподнялась над безжизненным телом Пришельца.
– Мертв, как тухлая макрель, шериф.
– Так я и думал. Пошли, Сесил.
– А по какому такому обвинению?
– Предумышленное убийство.
– Кого же это я пришил?
– Ты прикончил этого… этого… этого чужестранца.
– Нет тут никакого чужестранца! Это же просто паразит, вредитель. Убийство, по моему разумению, – это когда убитый вроде бы человек. По-вашему, эта дрянь – человек?
– Такой же человек, как я!
– Разумное существо!
– Разве можно запросто убивать!
– Должен же быть закон!
Шериф поднял руку, играя желваками:
– Как, судья Гейтс? Есть закон, запрещающий Сесилу Стампу убивать… хм… этого?
Судья оттянул пальцами верхнюю губу:
– Минуточку… – начал он. – С формальной точки зрения…
– Господи, – перебил его кто-то. – Вы хотите сказать, что законы не дают определения, что такое… я хочу сказать… что такое…
– Что такое человек? – фыркнул Стамп. – Что бы в законах ни говорилось, а ни черта там нет о красно-лиловых червяках! Паразит это, и дело с концом! Никакой разницы – прихлопнуть его или какого-нибудь таракана!
