– Посмотри, посмотри, что там было? – поторопил лейтенант.
Зимогор брезгливо захватил куском бинта то, что вышло из бедра, обмыл спиртом – что-то продолговатое, обросшее белой толстой пленкой.
– Что? Ну-ка, покажи? – приподнимался лейтенант, стараясь заглянуть то через плечо, то из-под руки Олега. – Дай посмотреть!
– Да погоди ты! – закричал тот, чувствуя раздражение, поскольку угадывал, что может быть скрыто под пленкой.
Отыскав ножницы в санинструкторской сумке, Зимогор разрезал и содрал пленку с предмета…
Это был настоящий костяной наконечник стрелы: длинная, широкая и хорошо отшлифованная пластинка с острым концом и кромками, с плоским хвостиком для крепления к древку…
Олег сел, утер рукавом мгновенно вспотевший лоб.
– Каким же образом эта штука попала в тебя? – спросил, рассматривая наконечник.
– По наследству, – серьезно проговорил Перцев. – Достался мне по наследству…
– Неплохое наследство… Значит, ему по крайней мере шестьсот лет. Когда порох-то изобрели?
– Ему четырнадцать тысяч лет…
– Ого!
– А я не первый раз на свете живу, – серьезно заметил лейтенант. – И не первый раз в этих местах… Как только приехали сюда, сразу же узнал. Я был здесь, тогда, в другой жизни. Иначе откуда бы мне знать, что есть в этой котловине? Закрою глаза и все вижу… Растительность немного другая, горы вокруг были чуть повыше, речка текла не тут, под самой горой, а по лугу, где сейчас курганы и высокие травы…
Взгляд его сосредоточился на гвозде, торчащем из стены, и Зимогору показалось, что еще минута, и он заснет, однако неподвижные немигающие глаза его остекленели и лишь двигались искусанные, запекшиеся губы.
– Поэтому как увидел этот хоровод, людей – все будто вернулось! Они узнали меня, и я многих узнал. Оказывается, не только дух возрождается и живет много раз, но и тело, облик человека. Все повторяется с поразительной точностью! Мы узнавали друг друга! Узнавали, понимаешь?! Это было ощущение счастья. И такая радость!.. Я снова стал равным среди гоев. Да!.. Там все друг друга так называли, царские гои, древний род… Наверное, странно звучит, да? – спохватился и привстал лейтенант.
– Нет, я все хорошо понимаю, – успокоил Зимогор и снова уложил больного. – Закрой глаза и помолчи.
– Скажи, у тебя бывает иногда такое чувство, будто ты уже жил когда-то? – вдруг спросил он, и пристальный, проникающий, как радиация, взгляд остановился на лбу Олега.
– Бывает, – признался Олег, – иногда…
– У меня раньше тоже иногда было. Какие-то неясные воспоминания, ощущения… Это значит, утрачена внешняя связь… Но ничего, поживи тут, и все вспомнишь. Я пока здесь не очутился, ничего не помнил. Потом началось… Мы вообще ничего не знаем ни о себе, ни о мире. Совсем ничего. А что знаем, такой примитив, но это пока не увидишь и не почувствуешь другого… Я хоть и был на празднике, но его показалось так мало! Да что там… Только раздразнили. Жить все равно придется в этом. Потому что так устроено. Надо жить в мире, в котором родился. И так, чтобы избавиться от проклятия.
Его речь начинала завораживать, вернее, втягивать в иную систему понятий, в иное состояние – безумство и страсть. Зная, что отвечать ему не нужно, ибо любое соучастие повлечет за собой еще больше несуразных фантазий, Зимогор, однако, ответил непроизвольно:
– Какого проклятия? Ты же еще молод, кто тебя проклял?
– А наконечник в бедре?!.. Откуда?
– Он сидел в тебе как проклятие?
Перцев взглянул на Олега, и у того ознобило спину: теперь уж было не понять, то ли вусмерть пьян, то ли сошел с ума.
– Среди гоев я увидел своего… брата, – доверительно сообщил лейтенант. – Нет, не кровного брата, в общем, напарника, которому в битве должен бы прикрывать спину от удара. Он был старше меня, и сейчас много старше, и потому его в хороводе все называли Архат… Брата из той, последней жизни!.. Мы с ним вместе обороняли седловину гор с юго-запада – оттуда наступали дарвины…
– Кто это – дарвины? – завороженно спросил Зимогор, вспомнив Мамонта.
– Дарвины? – Лейтенант задумался, пожал плечами. – Не знаю. Их так брат называл. Наверное, враги гоев… Архат спросил, болит ли у меня нога. Я сказал, болит, в детстве порвал связку, в футбол играли, но потом зажило… А он тогда говорит, у тебя не связка порвана, в бедре сидит дарвинский наконечник.
– Ты был ранен в той, последней жизни?
Перцев посмотрел исподлобья, пошевелил больной ногой.
