Из дыма вынырнули уже только три танка. Урча, они полезли по кочковатому склону. Кузнецов видел, как зашевелились залегшие на их пути красноармейцы, как полосами запылила земля, вспаханная пулеметными трассами. Укрывшись в воронках, за отдельными кустиками, бойцы ждали, когда танки подойдут на бросок гранаты. Но вот кто-то, оказавшийся ближе других, уже метнул тяжелую связку. Она вскинула землю перед гусеницами, но не остановила танк. И тогда этот боец встал на пути вражеской машины во весь рост. За секунду до того, как накатилась черная масса, красноармеец подался вперед и не кинул, а прямо ударил по броне двумя бутылками. Сразу же и он сам, и танк исчезли в клубке огня и дыма. Кузнецов на какое-то время забыл о других машинах, а когда опомнился, то увидел, что они на полной скорости уходят назад, боязливо обходя стороной дымящиеся кусты.
— Кто это был? — спросил он. — Выяснить. Представить к награде. Посмертно...
Погибшим смельчаком оказался один из окруженцев.
— Павлом назывался, Коробовым, — рассказывал потом Вовкодав, покачивая раненную в этом бою, перебинтованную руку. — Документов никаких, из плена бежал. У него свой счет к немцам.
— У всех один счет.
— А у него — свой, — повторил Вовкодав. — Не дай бог пережить, что ему пришлось. Рассказывал нам, когда туго приходилось. Для злости.
...Под Слуцком привели их, человек тридцать пленных, яму копать. Большую — шесть на шесть метров. Потом пригнали евреев, положили на дно и расстреляли из автоматов. Присыпали трупы песком и положили сверху еще ряд. Одну яму утрамбовали ногами, другую принялись копать. Один из пленных с ума сошел, кинулся бежать. Пристрелили, скинули в яму. Другой лопатой часового рубанул — туда же.
Копали и думали: следующая яма — для себя. А гитлеровцы вдруг говорят: кто хочет сам, пусть ложится. Никто, понятно, не лег. На другой день — новое предложение: кто хочет домой — шаг вперед. Все, понятно, шагнули. А потом фашисты пострашней удумали.
— Кто готов крикнуть «хайль Гитлер!»? — спросил офицер.
И пошел с правого фланга.
— Ты? Ну?
Минутное молчание и выстрел прямо в лицо.
— Ты?
Очередной робко поднял руку.
— Громче! Еще громче!
Следующему уже легче было кричать — все не первый. А пятый крикнул свое:
— Товарищи, они же вас вербуют!..
Выстрел оборвал голос.
Из тридцати осталось девятнадцать. «Ладно, — думал Коробов, — черт с вами. Потом рассчитаюсь».
Но это оказалось лишь началом. На другой день кричали «хайль Гитлер!» всякий раз, как выбраться из ямы. Забавлялись фашисты. А Коробов все терпел, ждал. Но гитлеровцы тоже знали: труден лишь первый шаг. Когда оставшихся доставили в бараки за колючей проволокой, где формировалась часть из русских пленных, они уже не роптали. Гитлеровцы отделили тех, у кого дом на оккупированной территории, предупредили: за побег — расстрел всей семьи. Вот когда Коробов пожалел, что сказал о своей деревне. Думал, отпустят. Бывало такое в первое время: жена в ноги офицеру, и тот отпускал, заставив подписать какую-то бумажку на немецком языке...
— Коробов дрожал, когда рассказывал, — говорил Вовкодав. — Все просил простить его за то, что кричал «хайль Гитлер!»: больно, мол, не хотелось умирать бараном бессловесным.
— Он умер героем, — сказал Кузнецов, вопросительно взглянув на комиссара Пересветова. И тот понял его.
— Листовку напишем, — сказал Пересветов. — Чтоб каждый знал, как боролся и как умер боец Павел Коробов.
Весь остаток дня над головой висели «юнкерсы», перепахивали бомбами лесные опушки. Вечером связной привез страшную весть: погиб командир дивизии. И передал его последний приказ: не останавливаться, пробиваться на Демидов и далее на Смоленск, пока противник еще не опомнился.
В сумерках Кузнецов выехал в батальоны, чтобы лично проверить готовность к наступлению. Тьма еще не сгустилась, а трепетный свет ракет уже порхал над полями, спорил с зарей, горевшей на облаках багровыми отблесками.
— Вы бы побереглись, — говорил ему командир первого батальона старший лейтенант Байбаков.
Не отвечая, Кузнецов ходил во весь рост от ячейки к ячейке. Бойцы зарывались в землю, работая попарно, сменяясь по очереди. Те, кому была пора отдыхать, спали тут же у брустверов, положив голову на скатку: ночь, как и все предыдущие, обещала быть сухой и теплой.
— Разрешите обратиться? — спросил пожилой боец, оторвавшись от пулемета. — Это правда, что придется зеленые фуражки сымать?
— Получен приказ: всем выдать пилотки.
— Извините за вопрос: а зачем это?
— Снайперы бьют, знают: фуражки командиры носят.
— Значит, нас с командирами равняют?
— Пограничник он и в пилотке — герой.
— А если мы снимем фуражки, снайперы что — стрелять перестанут?
— Хитрые у тебя бойцы, — засмеялся Кузнецов, повернувшись к командиру батальона.
— Разрешите не сымать фуражек, товарищ майор. Мы так понимаем: раз охотятся, значит, страшны им пограничники. Так пусть боятся.
— Ладно, воюйте пока. Потом разберемся.
Неподалеку разорвался снаряд, зашумел по кустам вскинутой землей, как дождем: гитлеровцы начинали обычный свой ночной обстрел.
