– Вам этого мало? Еще хотите получить? Вы, видно, воображаете, что станете героиней громкого процесса, ловкие адвокаты разоблачат все наветы в ваш адрес, восторженная публика вынесет вас из зала суда на руках, зло будет наказано, а справедливость восторжествует! Я натурально понимаю, что вы, как всякий артист, жаждете внимания аудитории, но не рассчитывайте, что это будет ваш звездный час! Все, что вам светит, – гарантированный расстрел в двадцать четыре часа, если раньше вас не найдут повесившейся в камере! Думаете, господин Папахин, – назвал он имя заместителя Ужова, – начнет дожидаться, когда вы станете давать показания? Раз он уже объявил вас шпионкой…
– Так это Папахин? – переспросила Лиза замирающим голосом.
– Да вы что, правда ничего не знаете? Когда сюда ночью примчался ваш Левандовский с рассказом о том, что случилось в Кацивели, Папахин приказал обыскать виллу Бондаренко, и там обнаружили эти негативы, а вместе с ними – признание Благолепова: мол, вы его соблазнили, завербовали в шпионы, а теперь он готов сознаться, да только боится за свою жизнь… Очень удобно – покойник с того света указывает на убийцу, да еще и снимки не поленился приложить…
– Господи, господи… – прошептала Лиза, и у нее из глаз брызнули слезы.
– Елизавета Дмитриевна, держите себя в руках! – прикрикнул Холмский. – Мы – патруль, патрульные не плачут!
Лиза едва его слышала. Она все это время переживала, не знала, как ей жить дальше, а оказывается, в тот момент, когда Бондаренко летел с обрыва, вести о разоблаченной предательнице уже шли в народ! Лиза забыла о том, как еще полчаса назад над ней издевались, плевали в нее, были готовы забросать камнями, – все смыла волна облегчения и радости, хотя, казалось бы, чему радоваться? Ее по-прежнему окружал напуганный, враждебный город, и встреча с любым ловцом шпионов могла закончиться для нее у ближайшей стенки.
Лиза опасалась, что нелепый маскарад, устроенный Холмским, будет разоблачен первым же встречным, но на охваченных паникой улицах никто не обращал на них внимания. Людские потоки то несли их с собой, то двигались навстречу, Лиза на каждом шагу путалась в широких штанинах, слишком большие штиблеты едва не слетали с ног, а Холмский шагал и шагал вперед, и она едва поспевала за ним, охваченная непонятным страхом отстать от него и пропасть в этом опасном городе.
Какая-то женщина загородила им путь, вцепившись в Холмского и что-то от него добиваясь: у нее то ли украли чемодан, то ли потерялся ребенок. Что ей ответил Холмский, как ему удалось от нее отбиться – Лиза так и не могла понять. Потом вдруг – два приличного вида господина, сцепившиеся в яростной драке. Лиза, шарахнувшись от них, приложилась плечом к железной шторе, скрывавшей витрину какого-то магазина – едва ли не того же самого, где вчера она выбирала платье. Груда истоптанного дамского белья под ногами, скомканные, размокшие листы исписанной бумаги… И тут же, у моста через Учан-Су, – то ли митинг, то ли просто некий самозваный оратор надрывался и бил себя в грудь, по нацепленному на нее сине-бело-красному банту: «Я, ветеран Ледового похода! В двадцать первом году мы брали Москву! В сорок первом возьмем Берлин! Пробил час! Очистить мир от большевистской заразы! Слава России! Слава белому делу…» И гарь, висевшая в воздухе вперемешку с моросью – бесконечная гарь, словно весь город был окутан дымом костров, на которых сгорали мечты, надежды и желания…
Потом была какая-то по-дорожному одетая седая старуха с дюжиной истошно лаявших и рвавшихся во все стороны мопсов и левреток на сворках, у стеклянных дверей оравшая на пятившегося от нее швейцара, и рядом – рыдавшая навзрыд скромно одетая девушка – вероятно, горничная – с шляпной коробкой в руках. Только когда Холмский провел Лизу внутрь, сквозь эти стеклянные двери, она поняла, что они добрались до «Ореанды», с трудом узнав ее непривычно безлюдное фойе, где под потолком из репродуктора лился один из тех бравурных маршей, которые пела страна в последние годы, уверяя саму себя в своей неуязвимости, – «Броня крепка…», «Если завтра война…» или что-то подобное, – да на покинутой стойке портье напрасно трезвонили телефоны.
Холмский бесцеремонно прошел за стойку и спросил Лизу:
– В каком она номере?
– Не помню… – призналась Лиза. – Кажется… – И она назвала цифру, всплывшую в памяти.
Холмский взглянул на доску с ключами.
– Ключа нет… – сообщил он. – Впрочем, это ничего не значит. Идемте.
Поднявшись на лифте, они прошли пустым коридором к нужной двери. Холмский постучал, и им открыла сама Зинаида. Вид у нее был непривычно растрепанный, а в номере за ее спиной виднелись распахнутые чемоданы, полные кое-как напиханных в них вещей.
– Что, уже машину подали? – спросила Зинаида, потом увидела, что к ней пришли совсем не те, кого она ждала, и промолвила с тревогой в голосе, даже чуть побледнев: – Вы кто, господа? Что вам нужно?
Прежде чем Холмский успел что-то ответить, Лиза сняла с головы кепку, и только тут Зинаида поняла, кого она видит перед собой.
