…Что произойдет с теми, кто не улетит, кто останется на Земле — с остальной человеческой породой? Пораскинем мозгами, доктор Кей. Что бывает с неиспользованной спермой? Застаивается в семенниках и дохнет от перегрева. Вторичная абсорбция. Это вам ничего не напоминает — Калькутту, Рио–де–Жанейро, Лос–Анджелес? Преждевременное или запоздалое появление на свет — увы, увы… Бесполезное загнивание. Функциональная непригодность, атрофия органов. Конец всему — сплошное гниение. Гибель в неведении. Зачем–то воображают себя людьми, думают, что у них еще есть шанс…
У доктора Кея необратимая интоксикация, друг. К тому же он устал с тобой трепаться. Какой в этом прок, если ты все равно карабкаешься по трубопроводу? Ты можешь остановиться? Можешь? Смешно. Помнится, кто–то говаривал… Черт тебя возьми, почему бы тебе не попробовать? Остановись, останься человеком, даже если все мы… Боже, может ли половинка от целого, гамета, создать культуру? Вряд ли. Обреченный дуралей с заправленной под завязку башкой, ты доберешься до места или подохнешь, пытаясь избежать неизбежного…
Еще раз простите. Сегодня Лори много спотыкалась. Сестренка, ты была славным сперматозоидом, ты отлично гребла веслами. Это ты наладила связь. Между прочим, она не была безумной. Никогда не была! Она знала, что с нами что–то глубоко не так… Исцеление, возвращение к самим себе? Столько месяцев… О, Лори, останься со мной, не умирай!
…Говорит доктор Эрон Кей. Конец записи. Видимо, мое состояние представляет большой научный интерес… Мне перестали сниться сны.
В тот вечер, когда Птей отправился в путешествие, разбившее его душу, по небу плыли восемьсот звезд. Подходила к своему концу Великая Зима. И чем меньше времени оставалось до Разгара Лета, тем больше становилось в сутках солнечных часов, и каждый новый день становился все светлее предыдущего. В этой широте солнце вовсе не поднималось до самого весеннего равноденствия, катаясь по кромке горизонта — широколицее, ленивое и крайне довольное собой. Родившийся летом Птей повернулся к нему, едва приподнявшемуся над водой, и прикрыл глаза, наслаждаясь долгожданным теплом, ласкающим его веки, щеки, губы. Для того, кто впервые увидел этот мир летом, любая тень служила напоминанием об ужасных, тоскливых месяцах зимы и ничем не нарушаемой, всепоглощающей тьме.
«Но зато у нас остаются звезды, — говаривал его отец, появившийся на свет именно зимой. — Мы родились и увидели перед собой вселенную».
Отец Птея следил за теми крошечными машинами, что управляли катамараном, ставил паруса, следил за состоянием обшивки и просчитывал курс по показаниям, полученным со спутника; зато ему самому было доверено держать руль. Равноденственная буря унеслась к западу еще две недели назад, и кэтбот быстро мчался над чернеющими водами в ровном потоке свежего ветра. Двухкорпусная яхта проносилась прямо по подернутым рябью отражениям ярких вспышек газа, возникавших со стороны нефтедобывающих платформ Тэмеджвери.
Стоило солнцу вновь погрузиться за горизонт, как всякое тепло ушло со щек Птея, зато его отец задрал голову к небу. Сегодня он носил Аспект Стэрис.
Ритуальные личности пугали Птея, хотя в пределах Ктарисфая они использовались крайне редко: по случаю рождения детей, получения имен, помолвок и свадеб, разводов и похорон. И, конечно же, Разделения. В такие минуты родные лица становились равнодушными и официальными. Менялась манера речи, а сами люди начинали двигаться медленно, словно на их плечи лег тяжелый груз. Они вдруг обретали странные, особенные умения. Например, только Стэрис умел говорить с роботами, контролирующими судно, и находить широту и долготу Дома Разделения при помощи системы навигационных спутников, расположившихся кольцом вокруг Тей. Катамаран покидал ангар Ктарисфая, отправляясь в путь под громкие гимны и звон литавр, только когда очередному ребенку предстояло стать взрослым и совершить путешествие за пределы внешнего мола и целой флотилии нефтедобывающих платформ, чтобы развернуть свою единственную личность в восемь.
