Я должен от него избавиться, с горечью подумал Джон Хофф. Но это невозможно. Даже когда он исчезнет, станет чем–то совсем другим, когда вещества, из которых он состоит, превратятся во что–то ещё, — даже тогда я не смогу от него избавиться. Никогда!
Джон нашёл люк конвертора, упёрся ногами в пол. Люк заело. Джон дёрнул, и он открылся. Перед ним зияло жерло, достаточно большое, чтобы бросить туда человеческое тело. Из глубины слышался рёв механизмов, и ему показалось, что он уловил адский отблеск бушующего огня. Он осторожно дал телу соскользнуть с плеча, подтолкнул его в последний раз, закрыл люк и всей тяжестью навалился на педаль.
Дело было сделано.
Он отшатнулся от конвертора и вытер лоб. Наконец–то он избавился от своей ноши. Но тяжкое бремя всё равно оставалось навсегда, подумал он. Навсегда.
Он услышал шаги, но не обернулся. Он знал, чьи это шаги — призрачные шаги, которые будут преследовать его всю жизнь, шаги угрызений совести в его душе.
Послышался голос:
— Что ты сделал, малый?
— Я убил человека. Я убил своего друга.
И он обернулся, потому что ни шаги, ни голос не принадлежали привидению.
Говорил Джошуа.
— Было ли у тебя основание?
— Да. Основание и цель.
— Тебе нужен друг, — сказал Джошуа. — Тебе нужен друг, мой мальчик.
Джон кивнул.
— Я узнал цель Корабля. И назначение. Он застал меня. Он хотел донести. Я… я…
— Ты убил его.
— Я подумал: одна жизнь или все? И я взял только одну жизнь. Он бы взял все.
Они долго стояли, глядя друг на друга.
Старик сказал:
— Это неправильно — взять жизнь. Неправильно, недостойно.
Коренастый и спокойный, он стоял на фоне машин, но в нём было что–то живое, какая–то движущая сила, как и в машинах.
— Так же неправильно обрекать людей на судьбу, для которой они не предназначались. Неправильно забывать цель из–за незнания и невежества, — ответил Джон.
— Цель Корабля? А это хорошая цель?
— Не знаю, — ответил Джон. — Я не уверен. Но это по крайней мере цель. А цель, какая бы она ни была, лучше, чем отсутствие цели.
Джон поднял голову и отбросил назад волосы, прилипшие ко лбу.
— Ладно, — сказал он. — Я иду с тобой. Я взял одну жизнь и больше не возьму.
Джошуа медленно, мягко произнёс:
— Нет, Джон. Это я иду с тобой.
Видеть бесконечную пустоту, в которой звёзды сверкают, как вечные крохотные сигнальные огоньки, было неприятно даже из наблюдательной рубки. Но видеть это из рубки управления, большое стеклянное окно которой открывалось прямо в пасть пространства, было ещё хуже: внизу не видно дна, вверху не видно границ. То чудилось, что к звезде можно протянуть руку и сорвать её, то она казалась такой далёкой, что от одной мысли об этом начинала кружиться голова.
Звёзды были далеко. Все, кроме одной. А эта одна сверкала сияющим солнцем совсем рядом слева.
Джон Хофф взглянул на Джошуа. На лице старика застыло выражение недоверия, страха, почти ужаса.
А ведь я знал, подумал Джон. Я знал, как это может выглядеть. Я имел какое–то представление. А он не имел никакого.
Он отвёл глаза от окна, увидел ряды приборов и почувствовал, что сердце его упало и руки одеревенели.
Уже некогда сживаться с Кораблём. Некогда узнать его поближе. Всё, что нужно сделать, он должен сделать, только следуя своему разуму и отрывочным знаниям, которые получил от машины его мозг, неподготовленный и нетренированный.
— Что мы должны делать? — прошептал Джошуа. — Парень, что нам делать?
И Джон Хофф тоже подумал: а что мы должны делать?
Он медленно поднялся по ступенькам к креслу, на спинке которого было написано: «Пилот». Медленно забрался в кресло, и ему показалось, что он сидит на краю пропасти, откуда в любой момент может соскользнуть вниз, в пустоту.
Осторожно опустив руки на подлокотники кресла и вцепившись в них, он попробовал ориентироваться, свыкнуться с мыслью, что сидит на месте пилота, а перед ним — ручки и кнопки, которые он может поворачивать или нажимать и посылать сигналы работающим машинам.
— Звезда, — сказал Джошуа. — Вот эта, большая, налево, которая горит…
— Все звёзды горят.
— Нет, вот — большая…
— Это та звезда, к которой мы стремились тысячи лет, — ответил Джон. И он надеялся, что не ошибся. Как он хотел бы быть в этом уверенным!
И тут он почувствовал страшную тревогу. Что–то было неладно. И очень неладно.
Джон попытался думать, но космос мешал, он был слишком близко. Он был слишком огромен и пуст, и думать было бесполезно. Нельзя перехитрить космос. Нельзя с ним бороться. Космос слишком велик и жесток. Космосу всё равно. В нём нет милосердия. Ему всё равно, что станется с Кораблём и с людьми на нём.
Единственными, кому было не всё равно, были те люди на Земле, что запустили Корабль, и — некоторое время — те, кто управлял им в начале пути. А теперь — только он да старик. Только им не всё равно.
— Она больше других, — сказал Джошуа. — Мы ближе к ней.
Вот в чём дело! Вот что вызвало эту необъяснимую тревогу. Звезда слишком близко — она не должна быть так близко!
Он с трудом оторвал взгляд от пустоты за окном и посмотрел на пульт управления. И увидел только бессмысленную массу ручек и рычагов, вереницы кнопок, циферблатов…
