Эстер собиралась, придя домой, сказать матери, что переселяется в общежитие для несемейных на Боулдер–Дам. Сегодня и скажет. Как только домой придет. Пора ей убираться. Хуже, чем дома, даже в общежитии не будет. Это невероятное семейство — папа, мама, братишка и сестренка — точно из прошлого века вылезли! Матка внутри матки! А вот и «маточная розочка», героиня космоса, топает домой по пластмассовой траве… Эстер все же дошла до дому, распахнула дверь, обнаружила мать за компьютером в кухне и, сделав героическое усилие, выдавила:
— Шошана, я хочу переехать в несемейку. Мне кажется, так всем будет лучше. Как думаешь, Изя взовьется?
Молчание тянулось долго. Эстер подошла поближе и только тут заметила, что мать плачет.
— О, — пробормотала она, — о… я не знала…
— Ничего, милая. Это не из–за тебя. Это Эдди…
Сводный брат матери был единственным оставшимся у нее родственником. Они поддерживали связь через внешние каналы Сети. Нечасто, потому что Изя решительно выступал против личных контактов с оставшимися внизу, а Шошана не любила перечить мужу ни в чем. Но она проговорилась Эстер, а та свято хранила ее тайну.
— Он болен? — спросила Эстер, чувствуя себя нехорошо.
— Он умер. Очень быстро. Один из БМВ. Белла послала письмо.
Шошана говорила медленно и очень обыденно. Эстер постояла немного, переминаясь с ноги на ногу, потом подошла и робко коснулась плеча матери. Шошана обернулась, крепко прижала дочь к груди и разрыдалась, бормоча:
— Ох, Эстер, он был такой добрый, такой добрый, такой добрый! Мы всегда держались вместе, всех этих мачех, и подружек, и кошмары, которые мы пережили, я вынесла только благодаря Эдди, он мне помогал, он был моей семьей, Эстер. Он был моей семьей!
Может, это слово и впрямь что–то значило.
Наконец мать немного успокоилась.
— Не хочешь говорить отцу? — спросила Эстер, заваривая чай на двоих.
Шошана покачала головой:
— Мне теперь уже все равно, знает ли он о наших с Эдди разговорах. Но Белла просто послала письмо по Сети. Мы не разговаривали.
Эстер подала ей кружку; мать отпила глоток и вздохнула.
— А ты хочешь переехать в общежитие, — проговорила она.
Эстер молча кивнула, чувствуя себя виноватой в том, что бросает мать.
— Наверное. Не знаю.
— Думаю, это хорошая мысль. Во всяком случае, попытаться стоит.
— Правда?.. А он, ну, понимаешь, он не…
— Да, — подтвердила Шошана. — Ну и что?
— Я правда хочу уйти.
— Так иди.
— А он не должен одобрить заявку?
— Нет. Тебе уже шестнадцать. Ты совершеннолетняя. Так гласит Кодекс Общества.
— Я не чувствую себя совершенной.
— Ничего. Ты справишься.
— Просто когда он впадает в раж, знаешь, словно он должен все контролировать, а то все пойдет вразнос — я сама вразнос иду.
— Знаю. Но он переживет. Даже гордиться будет, что ты так рано начала самостоятельную жизнь. Только пусть покипит и сбросит пар.
Изя их удивил. Он не стал кипеть и взрываться. Требование Эстер он встретил спокойно.
— Конечно. После пересадки глаз.
— После?..
— Ты же не собираешься начинать взрослую жизнь с инвалидностью, от которой можешь избавиться. Это просто глупо, Эстер. Ты хочешь независимости — значит, тебе нужно здоровое тело. Обрети зрение — и лети. Ты думаешь, я стану тебя удерживать? Дочка, да я мечтаю отправить тебя в свободный полет!
— Но…
Изя молчал.
— А она готова? — поинтересовалась Шошана. — Или врачи придумали что–нибудь новенькое?
— Тридцать дней иммуносупрессивной подготовки — и можно пересаживать оба глаза. Я вчера поговорил с Диком после заседания Совета по здоровью. Завтра можно будет пойти и выбрать пару.
— Выбирать глаза? — переспросил Ноах. — Жутики какие!
— А что… а что, если я не захочу? — спросила Эстер.
— Не захочешь? Не захочешь видеть?
Эстер отвела взгляд. Шошана молчала.
— Тогда ты подчинишься страху. Это естественно, но недостойно тебя. И ты всего лишь отнимешь у себя самой несколько недель или месяцев ясного зрения.
— Но я уже совершеннолетняя. Я могу выбирать сама.
— Можешь, и выберешь. И ты сделаешь разумный выбор. Я уверен в тебе, дочка. Докажи мне, что я уверен не зря.
Иммуносупрессивная подготовка оказалась едва ли не хуже деконтаминации. Бывали дни, когда Эстер ничего, кроме машин и трубок, не видела. Бывали, однако, и такие, когда она чувствовала себя почти человеком и радовалась, когда скуку разгоняли визиты Ноаха.
— Эй, — сказал он, — ты слышала про старуху? Ее все в Городском видели. Началось с того, что закричал ребенок, потом его мать увидела, а потом вообще все. Говорят, она такая сморщенная; старенькая, вроде как азиатка, знаешь, с раскосыми глазами, как у Юкио и Фреда, но скрюченная, и ноги у нее кривые. Она ходит там и вроде бы собирает мусор с палубы, только никакого мусора там нет, и складывает в мешок. Если к ней подойти, она пропадает. И еще у нее во рту ни единого зуба нет!
— А обожженная еще ходит?
— Ну, во Флориде заседал какой–то женский комитет, и тут за столом появляются еще трое, и все черные. Поглядели и пропали.
— О‑о, — выдавила Эстер.
