Какое–то движение в одной из палат привлекло внимание Чимала; заглянув внутрь, он увидел сидящую в кресле наблюдательницу Стил.
— Пойди приготовь чего–нибудь поесть, Матлал, — приказал Чимал охраннику. — Я скоро приду. И отнеси книги и записи в мою комнату.
Ацтек отсалютовал, по привычке подняв руки в жесте, которым было принято приветствовать жрецов, и ушел. Чимал вошел в комнату и устало опустился в кресло рядом с наблюдательницей. Последние дни он работал очень напряженно — главный наблюдатель предоставил ему полную свободу во всем, что касалось навигационных задач и изменения курса. Теперь корабль был на нужной орбите, и автоматы позаботятся об остальном. Можно будет уделить время лечению, хоть ради этого и придется провести несколько дней в постели.
— Как долго мне еще придется приходить сюда? — спросила девушка; ее глаза выражали ставшую уже привычной обиду.
— Ты можешь никогда больше сюда не приходить, если не хочешь, — ответил Чимал, слишком измученный, чтобы препираться опять. — Не думаешь же ты, что это нужно мне.
— Не знаю.
— А ты подумай. Мне не доставляет удовольствия принуждать тебя смотреть на изображения детей и беременных женщин, учиться ухаживать за младенцами.
— Я не уверена. Существует так много вещей, которые нельзя объяснить.
— Ну, по большей части объяснить их все–таки можно. Ты женщина, и, если не считать твоего воспитания и подготовки, нормальная женщина. Я хотел бы дать тебе шанс почувствовать себя женщиной. Думаю, что жизнь, которую ты вела, многого тебе недодала.
Она стиснула кулаки.
— Я не хочу чувствовать себя женщиной. Я наблюдательница. В этом мой долг и моя радость — и я не хочу быть чем–то еще. — Искра гнева в ее глазах потухла так же быстро, как и зажглась. — Пожалуйста, разреши мне вернуться к моей работе. Разве в долине не достаточно женщин, которые будут рады дать тебе счастье? Я знаю, ты думаешь, что я тупая, что все мы тупые, но уж такими мы родились. Неужели ты не можешь оставить нас в покое — дать нам делать то, что мы должны делать?
Чимал смотрел на нее, впервые пытаясь стать на ее точку зрения.
— Прости меня. Я пытался сделать из тебя что–то, чем быть ты не можешь и не хочешь. Изменившись сам, я считал, что и другие хотят измениться. Но я представляю собой лишь воплощение воли Великого Создателя — так же, как и ты. Для меня стремление к переменам и знанию — самое главное. Ради этого я преодолеваю любые преграды. Для меня в этом — цель и радость жизни, как для тебя они… как же называется эта вещь?.. для тебя они всегда заключались в поясе смирения.
— Не заключались, а заключаются! — выкрикнула Стил, вставая. В своем праведном гневе она даже распахнула одежду, чтобы показать ему серую грубую ткань, опоясывающую ее тело. — Я приношу покаяние за нас обоих.
— Да, именно это ты и делаешь, — грустно произнес Чимал, когда девушка, запахнув одежду и дрожа от собственной дерзости, выбежала из комнаты. — Нам всем следовало бы покаяться за те тысячи жизней, которые были потрачены ради того, чтобы мы оказались здесь. Ну, по крайней мере теперь этому положен конец.
Чимал окинул взглядом ряды кроватей и колыбелей, ждущих своего часа, и уже не в первый раз подумал о том, как же он одинок. Впрочем, к этому можно привыкнуть — ведь ничего, кроме одиночества, он и не знал никогда. И теперь уже скоро появятся они — дети.
Меньше чем через год родятся младенцы, через несколько лет они начнут говорить. Чимал неожиданно ощутил свою связь с этими еще не рожденными детьми. Он знал, как они будут смотреть на мир, — с изумлением и интересом, и знал, какие бесчисленные вопросы будут они задавать.
Но только на этот раз на вопросы найдутся ответы. Пустые годы его детства никогда больше не повторятся. Есть машины, чтобы отвечать на вопросы, и есть он, Чимал.
Эта мысль заставила его улыбнуться: он представил себе пустую сейчас комнату полной детишек с любопытными глазами.
Терпение, Чимал, еще несколько коротких лет — и ты больше никогда не будешь чувствовать себя одиноким.
Мы с Сеймуром сидели на берегу и следили за снующими над водой ласточками. Они летали низко, почти касаясь гладкой зеленоватой поверхности озера, потом вдруг взмывали вверх. Эта игра была мне хорошо знакома — изредка случалось, что ласточка и вправду задевала воду, и тогда на озерной глади на миг вспыхивала солнечная искра. Было, как всегда, тихо, со склона холма, поросшего старыми соснами, струился легкий запах смолы.
Мы смотрели на озеро и молчали так долго, словно разучились говорить. И я даже вздрогнул, когда Сеймур начал:
— Слыхал я от деда, что ласточки летают низко к дождю.
— Мы от такой напасти избавлены, — усмехнулся я.
Он умолк, не сводя глаз с озера. На синем небе действительно не было ни облачка. Да если бы и было — что из этого?
Я сказал:
— Первое, что помню, — дождь. Мне было, наверное, года два… Шел чудный, теплый весенний дождь. Как сейчас вижу эти пузыри на лужах… Вот так: дождь запомнил, а отца нет…
Сеймур будто не слышал меня. Взглянул на часы:
