Мы были на перевале невысокого хребта. Внизу перед нами простиралась широкая долина, терявшаяся где–то в стороне океана. Мне казалось, что я Вижу и сам океан, могучий и спокойный, неподвижный и вечный. Я видел разъяренное солнце, пылающее над его мрачными водами. Видел, как рождаются облака, как они несутся огромными белыми стадами к прозрачному небу. Как темнеют, тяжелея от снега. После многовекового затишья над планетой вновь пронесутся снежные бури. Тяжелые волны океана будут ломать ледяной панцирь. Пройдут еще годы, и хлынут первые ливни. Льды станут таять все быстрее, и наконец кое–где выглянет земля — маленькие грязные пятна вдоль экватора. И какой бы раскисшей и некрасивой ни была эта первая земля — для нас настанет великий праздник.
Я видел, как все выше вздымаются воды океана, как они устремляются все дальше и дальше на сушу. Туземцы уходят к полюсам. С ними бегут обезумевшие медведи. Волны заливают только что освобожденную землю, с грохотом разбиваются о скалы. Даже огромные морские чудища в страхе прячутся в океанских глубинах.
Все сильнее припекает солнце. Но неба не видно _ над водою, над вершинами гор бушуют шквалы испарений. Грохочут громы, молнии прошивают сырой сумрак. Похоже, что все погибнет, на сей раз под водой.
Но нет! Я видел те долгие десятилетия, когда солнце борется с водной стихией. Видел, как оно побеждает. Как день за днем вновь возникает суша — бурая мертвая глина, изрезанная потоками. Вот стоят черные безлистые леса. Вот из воды поднимаются огромные белые дворцы, древние гранитные стадионы, пустынные города…
И на скалистой вершине я видел Великого Сао — слепого, как Гомер, но всевидящего, всезнающего, всемогущего. Его вдохновенное лицо обращено к посветлевшему небу, губы чуть шевелятся. Он складывает слова своей последней поэмы — великой поэмы Сотворения. Он уже видит новые леса и поля, зрит свое племя среди зеленеющей тундры. Людей, пробудившихся после многовековой дремоты, жизнерадостных и счастливых.
Я услышал гул моторов. Из–за тороса выскочили сани Фини.
— Идем, — сказала Ли.
— Идем, — ответил я.
И мы пошли к племени, ожидавшему нас с горами замороженного мяса.
Как мне нравится, что они слепо мне доверяют. Вот какая разница, что сейчас на корабле ночь? Астрономы столетиями трудятся, когда остальные спят, и даже здесь, где возможности выглянуть наружу не будет до самого конца нашего долгого путешествия, Диана Чандлер так и не поборола привычку приниматься за работу только после того, как я приглушу дневное освещение в коридорах.
Я намекнул Диане, что она сможет проверить свои неожиданные открытия с помощью оборудования, хранящегося в грузовых трюмах. Тот факт, что на нижние палубы никто не спускался в течение почти двух недель, её как будто бы не беспокоил. То, что она осталась одна посреди моей искусственной ночи, также её не тревожило. В конце концов, даже на корабле с 10033 другими людьми она, я уверен, чувствовала себя в безопасности под моим неусыпным взором. У неё был совершенно спокойный вид, когда она углубилась в служебный коридор, стены которого устилали сине–зелёные водоросли, накрытые прозрачными акриловыми листами.
Я уже стёр файлы, содержавшие её расчёты и заметки, так что оставалось завязать всего один последний узелок. Я закрыл дверь у неё за спиной. Это тихое пневматическое шипение было для неё привычным, и всё же её сердце пропустило удар, когда за шипением последовали щелчки выскакивающих из пазов запорных стержней.
Открытая дверь впереди бросала на искусственный газон под ногами прямоугольник красного света. Она пошла к ней. Её шаг был твёрд, но признаки нервозности начинали появляться в её медицинской телеметрии. Как только она прошла через следующую дверь, я захлопнул и запер и её.
— ЯЗОН? — произнесла она, наконец; её обычно ясный голос понижен до подрагивающего шёпота. Я ничего не ответил, и одиннадцать секунд спустя она заговорила снова: — Ну же, ЯЗОН, в чём дело? — Она пошла по коридору. — Ой, не хочешь — не надо. Я тоже не хочу с тобой говорить. — Она продолжала идти, но стук её каблуков складывался в быстрый ритм, который соответствовал её ускоряющемуся сердцебиению. — Я понимаю, что ты на меня злишься, но в этих делах тебе придётся довериться моему мнению. — Я молча мигнул осветительными панелями позади неё. Она оглянулась, посмотрела вдоль чернеющего коридора, потом снова зашагала вперёд; её голос дрожал ещё больше. — Я должна рассказать Горлову о том, что нашла. —
— Мне жаль, Диана, — сказал я через громкоговорители, установленные на перекрещивающихся металлических балках потолка. Этих слов должно было ей хватить для понимания, что безумные страхи, роящиеся в её мозгу, на самом деле не безумны, и что она на самом деле в большой беде.
