— Конечно. Мне могут не нравиться многие его действия, но оно умеет находить компромисс между различными элементами, и оно демократично. Без него мы бы не выжили. Оно единственное, что удерживает нас от возвращения к анархии и тирании.
— Вы правы, — сказал Хидаки. — Война — чудовище. Мой народ знает это. — В его глазах была чернота отчаяния. Лоренцен задал себе вопрос: о чем он думает, об империи Монгку, уничтоженной Марсом, или мысли его идут еще дальше в прошлое, к любимым утраченным островам Японии и Четвертой Мировой войне, которая пустила эти острова на дно океана?
Они вошли в кают-компанию и остановились, чтобы посмотреть, кто в ней находится. Это была большая серая комната, чья мебель и мягкое освещение составляли контраст с безликой металлической резкостью остальных помещений корабля. Впрочем, кают-компания выглядела голой. У института не было ни времени, ни средств, чтобы получше украсить ее.
«Им следовало бы найти время», — подумал Лоренцен. Нервы человека становятся тонкими среди звезд, люди нуждаются во фресках, в баре, в камине, полном пылающих поленьев. Они нуждаются в доме.
Эвери и Гуммус-луджиль, корабельные фанатики шахмат, нависли над доской. Мигель Фернандес, геолог-уругваец, маленький, молодой, смуглый, красивый, дергал струны гитары. Рядом с ним сидел Джоаб Торнтон, читая свою Библию… нет, на сей раз это был Мильтон. На аскетическом лице марсианина было любопытное отсутствие экстаза. Лоренцен, на досуге занимавшийся скульптурой, подумал, что у Торнтона очень интересное лицо, из сплошных углов и морщин. Надо бы как-нибудь вылепить его портрет.
Гуммус-луджиль поднял голову и увидел вошедших. Это был темнокожий, приземистый человек с широким лицом и курносым носом. В расстегнутой рубашке виднелась волосатая грудь.
— Хэлло! — приветливо сказал он.
— Хэлло! — ответил Лоренцен. Ему нравился турок. Гуммус-луджиль прошел тяжелый жизненный путь. Это было заметно по нему: он был груб, догматичен и не видел пользы в литературе, но мозги его работали хорошо. Они с Лоренценом в течение нескольких совместных вахт обсуждали аналитическую философию и шансы команды академии выиграть первенство по метеорному поло в этом году.
— Кто выигрывает?
— Боюсь, что этот недоносок…
Эвери передвинул своего слона.
— Гарде королеве, — сказал он почти извиняющимся тоном.
— Что? А, да-да… Посмотрим… — Гуммус-луджиль нахмурился.
— Кажется, это будет стоить мне коня. Ладно. — Он сделал ход.
Эвери не стал брать коня, а взял ладьей пешку.
— Мат в… пять ходов, — сказал он. — Будете сопротивляться?
— Что? — Гуммус-луджиль лихорадочно изучал доску. Пальцы Фернандеса извлекли довольно громкий аккорд.
— Видите… Вот так и так… а потом так…
— Черт побери, прекратите этот грохот! — выпалил Гуммус-луджиль.
— Как я могу при этом сосредоточиться?
— У меня столько же прав… — вспыхнул Фернандес.
Гуммус-луджиль оскалил зубы.
— Если бы вы играли, было бы еще ничего, — насмешливо сказал он. — Но вы тянете кота за хвост, соня.
— Эй, Кемаль, попегче! — встревоженно воскликнул Эвери.
Ко всеобщему удивлению, Торнтон принял сторону инженера.
— Здесь должно быть место мира и спокойствия, — сказал он. — Почему бы вам не поиграть в спальне, синьор Фернандес?
— Там спят пришедшие с вахты, — ответил уругваец. Он встал, сжимая кулаки. — И если вы думаете, что можете диктовать остальным…
Лоренцен отступил, чувствуя беспомощное замешательство, которое всегда вызывали у него споры. Он попытался что-то сказать, но язык, казалось, распух во рту. Именно этот момент выбрал для появления Фридрих фон Остен. Он стоял у дальнего от них входа, слегка покачиваясь. Было хорошо известно, что он сумел протащить на борт ящик виски. Он был алкоголиком, а на борту не было женщин. Не мог же он все время чистить свои любимые ружья. Солдат-наемник из руин Европы, даже если он окончил Солнечную академию, хорошо проявил себя в патруле и был назначен главным оружейником экспедиции, он не имел других интересов.
— Что происходит? — спросил он.
— Не ваше чертово дело, — ответил Гуммус-луджиль. Им часто приходилось работать вместе, но они не выносили друг друга. Это естественно для двух одинаково высокомерных мужчин.
— Тогда я делать это свой чертово дело. — Фон Остен шагнул вперед, расправив широкие плечи. Его желтая борода встала дыбом, широкое, покрытое рубцами лицо покраснело. — Ви опять смеетесь над Мигель?
— Я могу и сам о себе позаботиться, — довольно спокойно ответил Фернандес. — И вы, и этот пуританский святоша можете не вмешиваться.
Торнтон прикусил губу.
— Я еще поговорю с вами о святоше, — сказал он, вставая.
Фернандес дико посмотрел на него. Бее знали, что его семья с материнской стороны была вырезана во время Себастьянского восстания столетие назад.
Эвери предупредил всех, чтобы об этом не упоминали.
— Джоаб… — Эвери заторопился к марсианину, размахивая руками. — Попегче, джентльмены, прошу вас.
— Если бы все идиоты с разжиженными алкоголем мозгами занимались своим делом… — начал Гуммус-луджиль.
