– Я предлагал тебе отправиться с нами, – сказал Крейн. – Ты отказалась. Видишь ли, Паучок, твоя роль была сыграна безукоризненно, все поверили. Но дело в том, что ты ничуть не изменилась за те годы, что мы провели вдали друг от друга – по-прежнему не видишь ничего дальше собственного носа и не можешь запомнить одной простой вещи… – Он тяжело вздохнул. – Я никогда не возвращаюсь, Камэ. Для меня нет дороги назад, как нет и прошлого, потому что оно прах и пепел, поэтому я иду только вперед… даже если доподлинно знаю, что сгорю.
– Тебе не привыкать… – проговорила женщина. – Сгорать и возрождаться каждый раз… Сколько ещё будет таких возрождений, Кристобаль?
– Для меня – не знаю, – ответил феникс. – А для Кристобаля Крейна – ни одного. Это его последнее путешествие, и оно войдет в легенды, если уже не вошло. Не мешай мне, Паучок. Я и так уже потерял из-за тебя Эрдана.
Камэ молчала очень долго, и Хаген решил, что она плачет.
– Теперь я поняла… – В её голосе действительно звенели слезы. – В твоей легенде для меня нет места, так? А для
– Паучок, я ведь не говорил, что у этой истории будет хороший конец вроде «и жили они долго и счастливо». Гораздо вероятнее другой – «и они без следа исчезли в неизведанных морях».
– Мне всё равно.
Феникс негромко рассмеялся.
– Тогда ты сама виновата, Камэ. Когда ты в Лэйфире назвала меня «чудовищем», это прозвучало очень… э-э… искренне. И я поверил, видишь ли. Хотя раньше считал, что у меня были причины поступить именно так, а не иначе.
– Расскажешь? Быть может, я пойму…
Ответные слова феникса прозвучали очень жестко:
– Нет. Незачем ворошить пепел.
Женщина ёще что-то сказала, но так тихо, что Хаген не расслышал ни слова. Быть может, она говорила сама с собой, потому что магус промолчал. Их странная беседа приоткрыла пересмешнику дверь в прошлое феникса – не дверь даже, а щелочку. Он слышал о пожаре в городе Лэйфир, который случился лет десять назад: взорвался склад звездного огня, потом с ветром пламя перешло на крыши соседних домов, а ведь стояло сухое, жаркое лето…
И часа не прошло, как от города остались одни головешки.
Пересмешник не знал точно, сколько человек тогда погибло – твердили, что выживших было едва ли десятков пять, – но ему доводилось слышать, что именно в день пожара в гавань Лэйфира заходил фрегат под изумрудными парусами. Значит, так оно и было?..
В раздумьях Хаген не заметил, что Крейна и Камэ на палубе уже нет. Вместо них появился Джа-Джинни, который смотрел на сонного оборотня бирюзовыми глазами, укоризненно качая головой. А ещё был кто-то большой и темный, он прятался в тени «Невесты ветра», подглядывая за тем, что происходило на палубе.
Или, быть может, это ему приснилось…
Потоптавшись недолго у двери, он чуть-чуть успокоил бешено колотящееся сердце и лишь после этого взялся за ручку, которая оказалась такой холодной, что пальцы тотчас же онемели.
– Ты пришел? Входи же скорее, мой мальчик!
Хоть дядюшка и обращался с ним весьма сердечно, Хаген всякий раз при разговоре начинал трепетать. Что послужило тому причиной, он не понимал: Пейтон был сама любезность и ничуть не походил на торговца-скупердяя, о котором то и дело рассказывали тетушки. Он забрал горе-племянника с собой в Фиренцу, поселил в собственном доме, выделив комнату – хоть маленькую, но отдельную. В доме Хеллери у него и этого не было. И всё-таки какое-то темное предчувствие терзало Хагена, не давая спокойно спать.
Что Пейтон попросит взамен?..
– Садись, поговорим.
Библиотека, по совместительству кабинет, располагалась на втором этаже. Здесь царил прохладный полумрак и пахло книжной пылью, а сами книги, казалось, настороженно взирали на Хагена с дубовых полок – словно знали, что он не особенно любит читать. Ещё здесь было два стола – за одним дядюшка сидел, утопая в огромном кресле, а другой был накрыт темной тканью, под которой угадывались странные, резкие очертания чего-то… лабораторных приборов? Какой-то механизм жужжал и тикал в дальнем углу. Трисса уже говорила, что её отец держит у себя в кабинете часы – такие же, как на главной башне Фиренцы, только маленькие…
Хаген принюхался: в «книжный» запах вплетались нотки чего-то иного, горько-сладкого – незнакомого и слегка пугающего. В этой комнате, понял он, не только читают.
– Как тебе понравился город? – Пейтон начал издалека, в этом они с Хеллери были очень похожи. – Красивый, не правда ли?
– Я не так уж много успел увидеть, – ответил Хаген, пожимая плечами. – Погулял вчера вечером по рынку, по площади… да, красиво. Так много цветов…
Обилие цветов и впрямь удивило Хагена: переехав из Кейтена в Фиренцу, которая располагалась много южнее, он попал из осени в лето. Кругом благоухали розы всевозможных оттенков и размеров, от их запаха кружилась голова. Вполне подходящее местечко для соловьев: они обосновались здесь ещё во времена Основателей, дав свое имя городу – и тот вскоре стал пристанищем для художников, ваятелей и музыкантов.
