— Экий вы, право! Уж и спросить нельзя? Просто интересуюсь. Из праздного любопытства.
— Машинистом у нас на заводе работает. Специалист отличный.
— И все?
— А что еще?
— Ну, мало ли что! Образование, национальность, возраст, откуда родом, как сюда попал.
— По этапу.
— Вот как? И за что же? Уголовник небось?
— Нет, — качнул головой немец. — По политической.
— Та-а-ак, — Симмонс прищурился. — Это уже говорит кое о чем. Ну, а на заводе как держится?
— Пока ни в чем не замечен. Живет замкнуто. С людьми общается только по работе. Не пьет.
— Вот это плохо. К пьющему легче ключ подобрать. Женат?
— Холост.
— Та-а-ак. Дело, говорите, знает?
— Знает, — вздохнул барон. — В этом ему не откажешь.
— Ну что ж, и на том спасибо. Так вы распорядитесь насчет ужина. Не успеют чего доброго. А я пока пойду душ приму, жарко что-то.
Подождав, пока затихнут в коридоре шаги Симмонса, Дюммель заговорщически понизил голос:
— Я не хотел говорить при шефе, мадам, но этот негодяй опоздал на работу…
— Симмонс? — притворно удивилась Эльсинора.
— Боже упаси, мадам! — ужаснулся немец. — Строганов!
— И что же?
— Я в это время был на заводе, ну и — порядок есть порядок — устроил ему взбучку. И знаете, чем он объяснил свое опоздание?
— Чем же? — полюбопытствовала хозяйка.
— Тем, что был у вас в гостях и вы его задержали!
— Все правильно, Зигфрид.
— Как?! — вытаращил глаза немец.
— Вот так! Строганов действительно был здесь, я действительно его задержала. И вы совершенно спокойно могли выяснить это при Симмонсе. Между нами, как вам известно, секретов не водится. У вас все?
— Да, мадам. Хотя нет. Один-единственный вопрос, мадам, если позволите.
— Спрашивайте, барон.
— Как готовится бефстроганов?
— Представления не имею. А вы что — тоже не знаете?
— Увы! — сокрушенно развел руками Дюммель.
— Ну, тут я вам плохая помощница. Если не ошибаюсь, «беф» по-французски — бык. А за остальным обратитесь к Строганову.
— К какому еще Строганову?
— К вашему машинисту, разумеется. Может быть, он знает. Ну полно, полно. Я пошутила, барон. Полистайте поваренную книгу. А еще лучше пусть это сделает повар.
Дюммелю приходилось круто: Симмонс сдержал-таки свое обещание — перестал вмешиваться в дела акционерного общества, взвалив практически все заботы на широченные дюммелевы плечи.
Поначалу барон даже обрадовался: регулярные нахлобучки шефа портили настроение, надолго вышибали из колеи. Но Зигфриду, видно, на роду было начертано быть неудачником: стоило шефу отойти от дел — и на «Дюммеля и K°» одна за другой посыпались беды. Акция с поджогом каюков неожиданно обернулась против ее инициаторов. Теперь что ни день баржи и каюки, независимо от их принадлежности, загорались на всем протяжении водного пути от Ново-Ургенча до Чарджуя, но, поскольку подавляющее их большинство принадлежало обществу «Дюммель и K°», то и убытки, естественно, терпело в основном оно.
Меры по усилению охраны ощутимых результатов не давали, поджигателей задержать не удавалось, зато перепуганные насмерть каючники не только наотрез отказывались иметь дело с Дюммелем, но вдобавок подали прошения-жалобы в военную администрацию и на имя самого хана хивинского Мухаммадрахима Второго.
Действия этих голоштанников явно кто-то направлял, но кто именно — так и оставалось невыясненным.
«Пришла беда — отворяй ворота», — гласит пословица; пока Дюммель ценою немалых расходов улаживал дела с командованием и хивинским ханом, неподалеку от пристани Чалыш сошел с рельсов железнодорожный состав, и прибывший с казачьим разъездом для выяснения причин катастрофы барон собственными глазами убедился в том, что крушение произошло не случайно: на участке длиною примерно пятьдесят метров полотно было разрушено, насыпь срыта, а рельсы и шпалы неизвестно куда исчезли.
— Туркмены озорничают, не иначе, — глубокомысленно изрек один из казаков, разглядывая многочисленные следы конских копыт на влажном песчаном грунте. — Они и рельсы со шпалами уволокли.
— На черта они им понадобились? — не выдержав, ругнулся Дюммель.
— А просто так, из озорства. — Казак огляделся, мотнул бородой в сторону зеркально отсвечивающего речного плеса. Видать, в Амударью покидали, ваше благородие.
«Их благородие» чертыхнулся еще раз и приказал начать ремонтные работы. А несколько дней спустя караульные задержали ночью в симмонсовском парке неизвестного с коробком спичек и десятилитровым бидоном, под самое горлышко наполненным керосином.
Это уже было кое-что, и разбуженный среди ночи Дюммель тотчас приступил к допросу. Однако поджигатель — здоровенный бритоголовый детина в стеганом ватном халате на голое тело и драных холщовых поргках нес явную околесицу, а когда вконец выведенный из себя барон влепил ему затрещину, поднял такой крик, что переполошил весь дом. Явился, заспанный, злой как сатана, Симмонс в пижаме, учинил Дюммелю очередной разгон и велел запереть задержанного в подвале до утреннего разбирательства. А утром выяснилось, что ночной гость не кто иной, как дурачок с городского базара, который даже имени своего не знает и охотно откликается на любую кличку.
