— Не волнуйся, пожалуйста, еще нужно разобрать, кто тут виноват… Думаю, кошки блудливее собак.
— Только не мой Васька! Я требую, чтобы ты этой вины не оставлял без наказания.
Я позвал Кудлашку, привел ее в кухню и, уткнув мордою в разлитые сливки, ударил несколько раз веревкою и тотчас понял, что наказал несправедливо, потому что собака, повернув голову в сторону кота, заворчала и сердито залаяла.
— Ах ты гадкая! — крикнула Наташа, — как ты смеешь лаять на моего кота?
Кудлашка продолжала ворчать и, поджав хвост, ушла в коридор.
— Я уверен, что собака видела, как Васька сблудил и поняла, что наказана за него, — заметил я.
— Господи помилуй! Ты воображаешь, что собака умнее всех нас, — раздраженно говорила Наташа.
— Не всех, но многих, например… умнее твоего кота.
Такой обиды Наташа не могла мне простит и ушла к своим, сказав, что дома обедать не будет.
Я крикнул собаку и уехал с нею в Кронштадт. Там заигрался я в карты и опоздал на последний пароход. Меня всю ночь мучила мысль: Наташа может подумать, что я обиделся, а потому и не вернулся домой.
В девятом часу, не желая тревожить звонком, я прошел к себе во двор и задним крыльцом вошел в кухню, где очутился невольным свидетелем такой сцены.
— Не может быть! Не может быть! — со слезами в голосе говорила Наташа.
— Что не может быть! Кошка сблудила. Теперь Кудлашки нет, наказывать некого, накажите-ка лучше Ваську, оно будет вернее.
— Что случилось? — спросил я.
Наташа мне очень обрадовалась и сказала:
— Кудлашку вчера наказали напрасно.
Несколько дней историй никаких не было и мы с Наташею не ссорились. Жена моя была самолюбива очень и во многом неуступчива. Васька ее, действительно, был очень красивый кот, но и только, умом не отличался, точно также не отличался и благовоспитанностью. Мой Кудлашка не так был красив, но умен, находчив, все хвалили его, а Наташу это волновало.
Чтобы утешить жену, я стал было кое-чему учить и ее кота, но никакая наука ему не давалась. Я не мог даже достигнуть того, чтобы он не портил цветов, не играл с бахрамою от мебели, которую постоянно обрывал.
Занятия с Ваською кончились весьма плачевно. Кудлашка не мог выносить моего внимания к его естественному врагу, преследовал кота сначала лаем, потом началась у них постоянная грызня и к весне у нас пошли ежедневные побоища.
Однажды, вернувшись откуда-то, я был встречен таинственным шепотом кухарки Марьи.
— Ба-рин, у нас не все благополучно!
— Что такое? — с испугом спросил я.
— Барыня захворала, на Кудлашку рассердилась.
Иду в спальню; на пороге встретила меня с упреком Наташина мать.
— Ну-у уж, на месте Наташи не позволила бы я держать такую собаку!
Наташа лежала в постели бледная, с заплаканными глазами. Она рукою указала мне на лежавшего подле нее кота Ваську, закутанного в какую-то простыню, и истерически зарыдала.
— Что, что случилось?
— Твоя Кудлашка взбесилась и искусала моего Ваську… мы все… все теперь умрем! — всхлипывая говорила Наташа.
— Да-а, теперь надо отложить нежность в сторону и, просто, напросто, застрелить бешеную собаку! — решительно сказала моя теща.
Я осмотрел кота, увидел, что он искусан во многих местах, раны большие, но не опасные.
— Где же Кудлашка? — спросил я.
— Мы заперли его в садовую беседку, — отвечала Наташа, — только ты пожалуйста не ходи туда, она тебя искусает… можешь застрелить ее в окно.
Я вышел в кухню. Марья рассказала мне, как Кудлашка подралась с котом, ни на кого не нападала, а в беседку пошла совершенно спокойно.
— Я ей поставила там воды и положила хлеба, — прибавила она.
Иду в сад. Кудлашка, заслышав мои шаги издали, положила передние лапы на подоконник, завизжала жалобно, печально оглядывая меня одним глазом, другой же был залит запекшеюся кровью.
Забыв наставления Наташи, я бросился в беседку прямо к своему бедному псу.
Вхожу, приласкал его, Кудлашка точно понимала невольно вырвавшееся у меня слово сожаления: «бедная, бедная»! жалобно визжала и крепко охватила меня передними лапами.
Осмотрев испорченный глаз, я опять запер беседку и пошел поспешно домой.
— Убили? — спросила меня теща.
— Надо обмыть ей глаз и перевязать, — отвечал я, — глаз испорчен, нет ли у вас тряпок?
Что тут произошло, я и вспомнить не могу. Наташе сделалось дурно, мать ее рыдала. Когда они несколько успокоились, я тихонько вышел в кухню, сунул Марье рубль и сказал:
— Снесите мне кувшин воды и старую простыню или что-нибудь из ветоши в беседку и оставьте там на лестнице.
Через полчаса или более, рыдания, вопли и охи прекратились, я исчез из комнаты и был в беседке. Промыл глаз Кудлашке, сделал холодную повязку, дал ей пить и, убедившись, что нет и следов бешенства, решился явиться защитником собаки.
— Ну, как ты себя чувствуешь, Наташа? — спросил я.
— Я успокоюсь только тогда, когда увижу ту противную собаку убитою, — отвечала жена.
— Убит здоровую собаку я не могу. Для твоего спокойствия, пожалуй, сведу ее к ветеринару, пусть он освидетельствует, — отвечал я.
— Говорю тебе, что я успокоюсь только тогда, когда увижу эту противную собаку убитою! — повторила жена.
