Но что тут скажешь? Как отказаться-отвертеться? Никак нельзя. Трусость и малодушие для русского офицера хуже смерти. Скажете — высокие слова? Конечно. Скажете, что на подвиги доктора потянуло? Нет, он просто совершил поступок, который не каждому по плечу. Он опять оказался в страшно опасной, смертельно опасной ситуации, из которой надо было выйти с честью, не уронив достоинства...
На процедуру обмена приехали на “Тойоте” какие-то люди в чалмах, снимали и привезенных чеченцев, и наших на видеокамеру. Доку на все это было уже наплевать. Док уже смертельно устал и физически, и морально. Хотелось рухнуть хоть на жесткие нары, хоть на землю и уснуть.
Во вторую половину дня легче не стало. К нему приставили двух вооруженных охранников (у одного был автомат убитого на Лысой горе капитана Цымановского), завели в брошенный дом в центре Бамута. Здесь был обшарпанный диванчик и стол. Док сел, чуть расслабился, глянул на часы — 15.00.
Он присмотрелся к боевикам. В Бамуте ходили люди явно нездешние, явно азиаты — чалмы, какие-то просторные одежды, типа афганских или пакистанских, смуглые лица, незнакомая речь. Один из чеченцев, представившийся “начальником штаба”, вынул из кармана тетрадный листок: “На вот, стихи написал для ваших солдат — прочитай, в своей газете опубликуй, а можешь Ельцину своему послать. Вы сами эту войну развязали. Знаешь, я ведь капитаном в Советской Армии служил, начальником штаба батальона аэродромного обслуживания. Теперь вот воевать приходится...”
Док пробежал глазами по строчкам, выписанным аккуратным, даже красивым почерком. Довольно грамотно, даже местами складно:
“Российскому солдату.”
Я ЗНАЮ
О чем задумался, солдат?
Что нос повесил?
Печален твой порою взгляд,
Душой невесел.
Я знаю, хочется домой Тебе, солдат.
Я знаю — на меня ты злой За тех ребят...
“Да, — и вправду невесело подумал Док, — и домой хочется, и за ребят наших мы долго еще будем очень-очень злыми...”
Свернул листок, убрал в карман камуфляжа: “Спасибо, почитаем...”
Чеченцы вели себя поначалу спокойно, даже поделились на обед куриной лапшой и хлебом. В ходе разговора выяснились и дополнительные детали того страшного боя. Сперва чеченцы больше бахвалились своей “победой”, но потом стали проговариваться. Оказалось, что потери у них были огромные, значительно больше наших. Признались они и в том, что на Лысой горе против них бились настоящие воины. Особенно хвалили спецназовских командиров. Док понял, о ком шла речь. Чеченцы говорили: “Этот наших двух убил. Думали, что он уже готов, наши парни подошли, а он из “стечкина” очередь дал. Пришлось прикончить. А второй, тоже смелый парень, даже кричал — “За мной!” Мы его окружили, он сдаваться не хотел. Вот и получил...”
К вечеру напряжение нарастало. Во-первых, в радиостанции офицера сели батареи — он слышал тревожные запросы Большой земли в свой адрес, но обратной связи не было. Во-вторых, его охранники покурили “травки”, а доктор знал, что в задурманенные головы всякое может взбрести. В-третьих, где-то неподалеку разорвались снаряды, и тот случайный или плановый обстрел мог запросто спровоцировать моджахедов на самые дерзкие и кровавые дела. Когда тьма накрыла Бамут окончательно, военврач встревожился всерьез. Было 22.00...
Но вдруг охранники встрепенулись: “Поехали, доктор!” В шестьдесят шестом “газоне” он оказался среди полутора десятков вооруженных до зубов боевиков. “Куда везут? Неужели все?” — Мысли одна страшней другой свербили и без того взбудораженный мозг. Оказалось, в ГАЗ-66-м ехала смена чеченского караула на КПП. Боевики разошлись по своим постам, а офицера-заложника подвезли к мосту. С противоположного берега заурчал БТР, помигал фарами. Это был условный знак...
Военврач из спецназа направился к мосту, невольно ускоряя шаг. Увидел движущийся навстречу темный силуэт. Поравнявшись, два человека на мгновение остановились (точь-в-точь как в знаменитом фильме “Мертвый сезон”, где советского разведчика меняли на американского летчика-шпиона).
Чеченец и русский мельком глянули друг на друга. Но лицом к лицу лица не увидать... Да еще в черной чеченской ночи... Кончена его бамутская эпопея! Слава Богу!
... А на базе, в офицерской палатке, был накрыт поминальный стол — третий день. Собрались все. Кроме Дока. Ни к стаканам, ни к ужину не притронулись. Когда он вошел, офицеры и прапорщики стали что-то передавать за спинами, из рук в руки, во главу стола, где сидел командир. “Носи, брат, заслужил!” — ему вручили краповый берет. Он поднес его к лицу, чтобы, по ритуалу, поцеловать. И никто из товарищей не заметил, что сукно цвета спелой вишни впитало скупые слезы сильного мужчины, выдержавшего еще одно испытание...
Эта награда, полученная от своих братишек, для него самая дорогая за всю его службу. А государственной, хоть и было представление, он так и не дождался до сих пор...
