Знакомый прапорщик из “витязей” подполз и заорал в ухо: “Ты что, сдурел! Давай назад! Бойцы без тебя не уйдут!” Он увидел рядом начальника связи и инструктора по огневой подготовке: “Отходите, я — за вами”. Только повернулись — в трех метрах ухнула 120 миллиметровая мина. Минуты на три-четыре ушел в никуда. “Разрозненные остатки... Кто остался?.. Неужели это все?..” Нет, собрался, подгонял бойцов к БТРам, просил кого-то что-то проверить... Отключился уже на базе...
***
ДВУМЯ днями позже полковник Гаврилов прочитает в “Российской газете” заметочку под заголовком “С минимальными потерями”: “К исходу дня 18 апреля подразделения внутренних войск заняли северную часть населенного пункта Бамут в 40 километрах юго-западнее столицы Чечни — Грозного и закрепились на достигнутом рубеже. Об этом сообщили в пресс-центре командования Объединенной группировки войск в Чеченской республике. По данным этого источника, в результате проведенной во вторник операции в
Бамуте “практически нет жертв среди мирного населения”. Конечной задачей группировки внутренних войск, продвигающейся в восточном направлении Чечни, является выход к административной границе с Дагестаном”.
Гаврилов горько усмехнулся, прочитав о “минимальных потерях”, о “мирном населении”, о “конечной задаче” “восточных”...
По приказанию генерала он провел весь день 18 апреля на медпункте с задачей взять на контроль каждого убитого и раненого. Все помнили недавние события, когда три дня назад тело погибшего воина отправили по чужому адресу и обезумевшая от горя мать всех на уши поставила. Так вот случилось. Неразбериха, безалаберность, чиновничий “прокол” вовлекли в орбиту чьей-то личной, семейной трагедии множество людей, которые вынужденно приняли на себя осколки страшной чеченской войны...
Вот и сегодня, 18-го, первых двух погибших сразу не смогли опознать — один полностью сгорел, второго разнесло в клочья: часть головы, обрывок шеи, две руки... Сквозь запекшуюся на щеке кровь полковник разглядел родинку. Мать бы сразу узнала... Еще остался какой-то неуставной, без всякой надписи кулон на шнурке — все же зацепочка, может, кто-то из сослуживцев вспомнит. Но кто? Где те сослуживцы? Да там же — в бамутской мясорубке...
Гаврилов перевязывал раненых, по мере своих сил и навыков помогая сестричкам и докторам. Готовили к отправке убитых — складывали и связывали бинтом на груди посиневшие закоченевшие руки. Страсть Господня! Говорят, что человек привыкает ко всему, кроме смерти. И к ней, похоже, здесь стали привыкать. Вот лежат они, офицеры, солдаты, обезображенные, разодранные, сложенные из обгоревших, дурно пахнущих кусков плоти, накрытые солдатскими синими одеялами, кусками брезента — наши люди, наши потери...
Рядом раненые — стонущие, плачущие, хрипящие в бессознании, контуженные — глядящие в никуда равнодушными глазами, или, напротив, безумно рвущиеся, до успокоительного укола или стакана спирта, обратно туда, где бьются их товарищи, туда, в Бамут...
Полковник Гаврилов, выпускник бронетанковой академии, недавний командир полка, а теперь офицер войскового главка, работал санитаром и медбратом, взрезая окровавленные голенища сапог и камуфляжные брючины, затыкал марлей и ватой пульсирующие раны, бинтовал руки, ноги, головы. Записывал воинские звания, фамилии, номера частей, отыскивал “смертные” жетоны, документы... Сам вкладывал в карманы отправляемых записки с данными. Парадоксальная штука — он считал потери и заботился теперь о том, чтобы эти потери вновь не потерять в этой бешеной круговерти, в этом вихре, эпицентром которого был зловещий Бамут...
Убитых он насчитал девятнадцать, раненых — пятьдесят одного...
***
