Овчарка подбежала к лежавшему на носилках красноармейцу Дорошеву, обнюхала его и, гавкнув, уселась рядом. Командир роты не поверил своим глазам. Санитар хлопнул рукой по сумке с красным крестом, подзывая, но собака не вскочила, осталась сидеть и сторожить солдата, подавая сигнал — «живой».
— Мать моя! — шепнул Евстафьев, закашлялся и через кашель прохрипел: — Санитар-р! Что пялишься, тактик ты японский! Быстро раненого в медсанбат!
На тех же носилках, на которых Дорошева притащили из забитого телами окопа, понесли его к палатке, размещенной в полукилометре от передовой. Бойцы из похоронной команды и санитар бежали по полю, поглядывая на «воскресшего». Их словно подгоняла серая овчарка, лаявшая на ходу. За минувшие с первой атаки двадцать часов пехотинец не преставился, но следовало поспешить. Кто знает, сколько терпения ему было отпущено…
Над широким, в нежной зелени полем висел жаворонок. Звенел, рассыпаясь песней, о ярких солнечных лучах, о парящих теплом просторах, видимых далеко вокруг. Но и с дороги, что бежала меж косогоров, ласкающие глаз красоты бросались в глаза. Среди молодой листвы ив, берез и рябин тянулись дымами роскошные кусты черемухи, обдавая терпким ароматом всех проходивших мимо путников. Пыльная дорога возле одного из белых облаков разделялась надвое — та, что пошире, вела прямо, другая, что в невысоких еще травах, поворачивала к реке.
Идущий этими краями человек, одетый в солдатское, подошел к развилке, вдохнул чарующие запахи и зашагал к берегу. Подойдя к кромке воды, остановился. Здесь воздух пропитался нагретой землей, речной тиной и сырым деревом. Потоки на перекате играли, шаловливо разбрасывая отражения солнечных бликов. Рядом запорхали две стрекозы, резко смещаясь то в сторону воды, то — берега. За спиной защелкал невидимый глазу соловей. Второй подхватил трели в ближнем лесу.
Путник поправил ремень, коснулся рукой пилотки. Взгляд скользнул по одному берегу, другому, остановился на перекате. Глубины в нем не прибавилось. Тихо сказал, словно обращаясь к кому-то:
— Такая, брат, история… Прибыл. До деревни, если напрямик, рукой подать.
Человек стоял на берегу не столько в сомнениях, идти ли в обход, по мосту, или перебираться через речку, сколько рассматривал то пространство, которое видел последние четыре года лишь во сне.
Шинель вскатку осталась на плече. Солдат снял сапоги, сунул их за лямки старого заплечного мешка, пригляделся к полупрозрачным струям и тихо произнес: «Вперед!» Шагнул в холодное течение, осторожно нащупывая дно. Босые ноги почувствовали скользкий галечник, камни покрупнее. Глубина на середине переката дошла до пояса. Водяные струи мягко толкали, словно звали за собой отправиться вниз по течению. Слизкая коряга шевельнулась под правой ступней, и едва не пришлось окунуться в реку с головой. Снова потянулось каменистое дно, и вот, наконец, песочное мелководье, а за ним и берег — твердь родной земли. Осталось перейти прибрежный луг.
Взгляд затуманился от привычных картин с домами на взгорке. Солдат положил сапоги и скатку на траву, рука скользнула по тесьме на грудь и достала из-за воротничка гимнастерки почти невесомый металлический крестик. Вслух вырвалось:
— Рай вижу, Господи. Спасибо тебе!
На травянистой зелени возле дома сидела Аленка. Рыжие косички смешно торчали у нее в разные стороны, веснушки на лице живо двигались вместе с улыбкой.
Бормотала тихонько:
— Какой же ты ленивый, муравей. Я тебе такую красавицу показываю, а ты убегаешь. Смотри, лентяй, какую мне мама на день рождения куклу сшила из лоскутков. Ахни от счастья и ступай себе дальше. Пока не ахнешь, будешь сидеть возле меня.
Рядом на траву легла чья-то тень. Аленка подняла голову. Незнакомый дядя возвышался над ней и каким-то странным взглядом рассматривал не то ее, не то куклу. Страх охватил: а как отберет! Нет, за мамин подарок Аленка вступится, никому не отдаст.
— Ты на куклу не засматривайся, — строго произнесла она. — Мне ее мама вчера на день рождения подарила. Если хочешь играть, попроси мою маму, пусть она тебе сошьет другую. Эта — моя!
Григорий, покусывая до боли губы, едва сдерживал себя от порыва схватить дочь в охапку, прижать к себе, зацеловать ее веснушчатые щеки. Нельзя. Напугается дочка. Надо бы гостинец достать, пусть полакомится. Он сел на траву рядом с Аленкой, принялся развязывать заплечный мешок. Вздохнул, не веря собственному счастью: «Дома…»
