Закрыв глаза, думал о Фридрихе. В сознании рождались ответные слова, так и не высказанные за долгую жизнь: «Друг мой Фридрих! Я сам обязан тебе не единожды своим спасением и тем счастьем, что отпустила мне судьба. До последнего часа думал увидеться, пожать твою руку. Думал расспросить о семье, ожидавшей тебя с фронта живым и здоровым. Мне почудилось тогда, в шестнадцатом году, что спасать приходится не только тебя, но и твоих родителей. Боролся я у того оврага и за свою молодую, но уже озлобленную войной душу, мне…»
Михаил открыл глаза. За окном вечерело. У дверей в полутьме кто-то стоял. Вот незнакомец сделал шаг в комнату и направился к кровати. Лицо молодого парня было знакомо: все те же серо-зеленые глаза и родинка на левом веке.
— Фридрих! — вскричал Громов.
Гость улыбнулся и протянул ему навстречу обе руки. Михаил приподнялся в постели и, держа в одной руке письмо, протянул другую навстречу Рукопожатие горячей волной счастья отозвалось в сердце.
Фридрих в красивом темно-коричневом костюме замер у постели.
— Михаил, приляг, — попросил он, — я посижу рядом.
Фридрих сел на стоящий рядом с кроватью стул и взглянул в глаза русского друга:
— Ты выглядишь молодцом. Как ты живешь, Михаил, чем занимаешься?
— Письмо вот тебе сочиняю. От Марты получил известие о твоей кончине, видимо, поторопилась она с письмом, а может, запоздала. Давно нам пришла пора с тобой свидеться. Все хотел тебе сказать: в жизни сделано немало, в конце пути не стыдно смотреть в глаза людям. Ах, как хотелось мне обнять тебя, Фридрих! И вот мечта моя исполнилась. Мне слышался стук твоего сердца, и мое сердце билось в ответ. Хорошо, что семьи наши не оделись в скорбные одежды, оплакивая нас, молодых, в начале наших жизненных дорог. Скольких мы сделали счастливыми! Моя Нина и твоя Марта гордятся нами…
Стены комнаты, в которой стояла кровать, начали плавно раздвигаться. Два человека вышли из дома и двинулись в путь по широкому полю, уходящему куда-то за зеленый холм. Вокруг них раскинулось море безбрежного света, и идущим стало видно, как на этот холм поднимаются тысячи молодых солдат.
Мысли о Нине, оставшейся далеко, перебил гром, раскатившийся с неба.
— Фридрих, ты любишь майский гром? — улыбаясь, спросил спутника помолодевший Михаил.
— Конечно! В майскую грозу я всегда спешу на возвышенность близ фермы, — ответил Фридрих. — Оттуда особенно хорошо видно, как бушует над землей весна и жизнь.
Небо озарилось ярким всполохом, снова загрохотало.
В это самое мгновение лицо Громова осветила улыбка, грудь его встрепенулась и стихла с последним угасающим вздохом.
Мысли написать небольшое повествование о связи земного и небесного появились в моей голове вскоре после того, как услышал в небольшой уральской деревне рассказ о двух воистину святых людях, живших много лет назад.
Говорят, что время стирает все, кроме гениальных творений человечества, но разве всесильно оно при почитании главного подвига — человеколюбия? О чем услышал? В браке у крестьянина и крестьянки родилось одиннадцать детей. За широко распространенной в начале двадцатого века детской смертностью из одиннадцати их чад выжил и встал на ноги только один мальчишка. Вырос на радость отцу и матери.
Надо полагать, родители уже и о женитьбе сына задумывались, и о внуках, да началась империалистическая война. Сына отправили воевать с «германцем», а через некоторое время семье пришла скорбная весть о гибели солдата. «Зачем дальше жить?» — спрашивали перед иконой с ликом Творца отчаявшиеся от горя родители. Они молились денно и нощно, но горе не покидало их. Однажды в полночной мгле затрепетало пламя свечи. «Ваша забота еще понадобится детям», — было сказано молящимся. Муж переглядывался с немолодой женой: откуда им, детям, было взяться? Не минуло и пяти лет, как исполнилось предсказание, прозвучавшее с небес.
В годы великого голода, последовавшего сразу после Гражданской войны, жители той деревни вымирали целыми родами. Случилось так, что в одной из многодетных семей не стало родителей, а дети мал мала меньше выжили и оказались одни в пустом доме при конюшнях и загонах, где не осталось никакой скотины. Из всей оравы только старший мог к тому времени заработать себе на кусок хлеба. Остальные были обречены на голодную погибель.
Мать с отцом павшего солдата, оставшись на старости в одиночестве, взялись поднимать пятерых младших сирот и выходили их, уберегли от смерти. Звали приемных родителей Петром и Пелагеей. Ту историю поведал землякам младший брат Петра Лаврентий, сам хлебнувший немало горя, спасавший чужих людей в более поздние времена и сам чудом выживший. Как считал, молили сердцем за него перед Богородицей. А молитва сердцем — это молитва с любовью. И за старшего сына его — фронтовика — усердно молились с любовью. Так не порвались нити рода Бородиных на кровавых полях войны. «Да бывает ли так?» — спросит кто-то. Бывает…
