Ему нравились люди, которые занимались своими вещами, которые доводили любое дело до конца. Ему нравились тщательность и точность. Если делать, то как полагается. Как этот убийца. Что там говорил Скарр? «Молодой, но умный и спокойный. Спокойный, как благотворительность». Он понимал, что это значит, и Скарр тоже это знал... полную пустоту и спокойствие в глазах молодого убийцы. Он не походил на дикого зверя, в нем не было ухмыляющейся ярости маньяка, а всего лишь врожденное чувство превосходства человека, слегка утомленного, но не нуждающегося в доказательствах. Такой опыт давался только войной. Лицезрение многих смертей заставляло спокойно воспринимать и свою собственную, но глубоко под этим в сердце профессионального убийцы крылось убеждение в собственном превосходстве. Да, Менделу приходилось сталкиваться с таким типом, действовавшим в одиночку, — с выцветшими глазами, бесстрастный, он спокойно, без тени эмоций рассказывал, как прикончил девушку. Да, он был совершенно спокоен.
Смерть Скарра испугала Мендела. Он взял со Смайли обещание не возвращаться на Байуотер-стрит, когда его выпишут из больницы. Во всяком случае, если повезет, пусть те продолжают думать, что он мертв. Смерть Скарра, без сомнения, доказала одно: убийца по-прежнему Англии, по-прежнему озабочен тем, чтобы обрубить все концы.
«Когда я встану, — прошлым вечером сказал Смайли, — мы должны снова выманить его из норы. Поманить его кусочком сыра». Мендел понимал, кому предназначалась роль кусочка сыра: Смайли. Конечно, если они не ошибались относительно мотивов, руководивших убийцей, то был еще один кусочек сыра — жена Феннана. Во всяком случае, мрачно подумал Мендел, может быть, не имеет смысла предупреждать ее, чтобы спасти от смерти. Устыдившись самого себя, он стал думать о других вещах. Например, снова о Смайли.
Странный маленький бедняга, этот Смайли. Он напомнил Менделу о толстячке, с которым играл в футбол в школе. Он не мог ни толком бегать, ни бить по мячу, был слеп, как летучая мышь, но играл с чертовской отвагой, не успокаиваясь, пока его не раздирали буквально в клочья. Такие, случается, выходят на ринг. Совершенно открытый, руки раскинуты: когда рефери наконец останавливает бой, его уже успевают измолотить до полусмерти. Тоже мне умники.
Остановившись ради чашки чая и булочки у придорожного кафе, он направился в Уайбридж. Театр находился на улице с односторонним движением, отходившей от Хай-стрит, где стоянка была запрещена. Наконец он оставил машину на станции и вернулся в город.
Парадный вход в театр был заперт. Пройдя под кирпичной аркой, Мендел обошел здание. Ему встретилась распахнутая настежь зеленая дверь. Внутри был турникет и надпись мелом: «Служебный вход». Звонка у дверей не имелось, и из коридора, выкрашенного темно-зеленой краской, доносился легкий запах кофе. Миновав двери, Мендел двинулся по коридору, в конце которого обнаружил каменную лестницу с железными перилами, что вела наверх к другим зеленым дверям. Запах кофе усилился, и он услышал голоса.
— Дорогой мой, да это, откровенно говоря, сущая мерзость. Если стервятники от культуры в проклятом Сюррее хотят три месяца подряд смотреть на Барри, то пусть так и будет, скажу я вам. Три года у нас или Барри, или «Гнездо кукушки», и я лично думаю, что Барри совершенно отупел, — это был голос женщины средних лет.
Ворчливый мужской голос ответил:
— Ну, Людо в любой момент может сыграть Питера Пэна, не в пример тебе.
— Ну, суки, вот суки, — сказал третий голос, тоже мужской, и Мендел открыл двери.
Он оказался за кулисами. Слева от него был помост из толстой фанеры, на котором горела дюжина свечей. Перед ним стоял дурацкий стул в стиле рококо, в лаке и позолоте, для суфлера и актеров.
В середине сцены на подмостках сидели двое мужчин и женщина, попивая кофе и куря. Декорация изображала палубу судна. В центре сцены высилась мачта, с которой свисали веревочные лестницы, а огромная пушка из папье-маше смотрела в задник, изображающий море и небо.
Когда Мендел появился на сцене, разговор сразу же резко прервался. Кто-то пробормотал:
— Господи, как привидение на ярмарке, — и все присутствующие, уставившись на Мендела, захихикали.
Первой обратилась к нему женщина.
— Вы кого-нибудь ищете, дорогой мой?
— Простите за вторжение. Я хотел бы поговорить с кем-нибудь относительно абонирования места в театре. Вступить в клуб.
— О, да, конечно. Это просто великолепно, — сказала женщина, вставая и подходя к нему. — Просто чудесно. — Схватив его левую руку обеими руками, она энергично потрясла ее, делая в то же время шаг назад и вытягивая руки на всю длину. Это был жест властительницы замка — леди Макбет встречает Дункана. Склонив голову набок, она игриво улыбнулась и, выпустив руку, провела его на другую сторону сцены. Там оказалась небольшая комнатка, заклеенная старыми афишами и программами, заваленная сальными париками и деталями костюмов.
