— По мне, пусть хоть месяц бушует, — сказал я под вечер Мюллеру. Улыбаясь, я встретил его возмущенный взгляд. Почему мне было не радоваться вою бури, который отвлекал меня от мучительных мыслей?
— С чего это тебе пришла охота прятаться в этой вонючей конуре? — рявкнул Мюллер.
— Прятаться? От кого? Я… — но я не договорил.
Ветер и море внезапно умолкли, и в минутной тишине, властно пресекшей грохот, мы уловили звуки дождя, прорвавшего тучи и лившегося теперь неудержимым потоком.
Я ждал. Мюллер повернулся на другой бок. Нет, я мог не волноваться. Он ничего не подозревал об угрозах, которыми «профессор» преследовал меня уже несколько дней. И никто не подозревал. Ни у кого уже не всплывало воспоминаний о Бобби и догадок о том, кто его продал.
— Послушай, Мюллер!
— Ну?
Над морем вспыхнул и застыл голубой сияющий шар, и от изумления у нас перехватило дыхание. Как завороженные, глядели мы сквозь дыры и щели в стене на этот взлет сверкающей энергии: шар величиной с человеческую голову наклонно скользил теперь к морю и, коснувшись воды, взметнулся вверх светящейся стрелой. Затем наступила полная тьма, отгородившая меня от всего, что было вокруг. И буря снова обрушилась на море.
Я с головой укрылся одеялом.
Разбудила меня утренняя тишина. Я ощупью добрался до двери и приоткрыл ее.
Густой туман окутал мои ноги, я брел сквозь него, как по воде, до самой ограды. Колючую проволоку усеяли бесчисленные прозрачные капли, они трепетали в ожидании дня, который подарит им короткую сверкающую жизнь, а потом высушит без остатка. Со стороны Пор-Бу донесся ленивый гудок парохода. Я снова остался наедине с разбудившей меня тишиной. Я не хотел просыпаться. Мысли мои мешались в предрассветном сумраке. Но позади меня, на фоне бледнеющего неба, уже вырисовывались сизые громады гор. Наступающая заря безжалостно и равнодушно срывала с каменистых склонов ночной покров и, рассеивая мрак забвения, освещала картины минувшего. Мысли мои возвращались в далекое прошлое, и это прошлое становилось между мной и «профессором». Старик Биберман, облачившись в свой фартук, говорил мне: «Когда я с тобой, ничего не бойся». И маленький худой мальчуган, держась за руку старика, смело шагал мимо косматого волкодава Джимми. Джимми не осмеливался рычать на меня, хотя я показывал ему язык.
«Остерегайтесь евреев и прочих темных элементов».
«Ваша правда, господин начальник, всякий раз, когда я встречаю шакала, мне становится не по себе. Однако, когда возле меня стоит „профессор“, меня выворачивает наизнанку. Вот уже несколько дней он требует, чтобы я даром поил его кофе, который варим мы с Ахимом.
Я вынужден давать ему кофе, иначе… Я вспомнил о Бобби, которого хотел забрать Бочонок. Как я буду смотреть в глаза Ахиму и Мюллеру, если „профессор“ выложит все, что знает? Что сделают со мной эти люди, с негодованием наблюдавшие за тем, как Ябовского прижимали к колючей проволоке?
Допустим, господин начальник, что Ябовский — человек с такими же чувствами, как вы и я. Не возмущайтесь, пожалуйста, ведь я говорю „допустим, что это так“. Если бы вы видели Ябовского, его возмущение, его ужас, вам тоже стало бы не по себе. От этого не отделаешься мановением руки, и от „профессора“, от которого мне приходится теперь обороняться, вы тоже дешево не отделаетесь. Я пока держусь. Ведь стоит мне только сдаться, как он начнет измываться надо мной также как над Томом. Этот „профессор“ — сплошная гниль и снаружи, и изнутри, а я от страха перед ним совсем расклеился».
Я прямо-таки чувствовал, как мальчуган цепляется за руку лавочника. «Как же это выходит, господин начальник, что я бегу за помощью к Биберману, а не к вам? Отвечайте же! Отчего у вас такая растерянная физиономия? Ведь это вы рассказали мне, как арийская кровь восстала против иудейской. Но я ничего подобного не ощущаю, когда иду с Биберманом!»
Туман превратился в прозрачную паутину. Я ступил в эту нежную ткань и двинулся по гладкому песку цвета слоновой кости. «Остерегайтесь евреев и прочих темных элементов? Нет, остерегайтесь вы, господин начальник, если вы мне налгали».
Мысли мои в то утро приливали и отливали, как кристально чистая морская вода, плескавшаяся у моих ног.
Несколько дней назад в наш барак перебрался Джеки — с холщовым мешком и синяком под глазом.
— Ты не возражаешь? — изуродованное лицо Джеки растянулось в смущенную улыбку. Я слегка подмигнул ему — надо же было хоть как-то его приветствовать. Синяк удивительно шел Джеки. Он занял место Ябовского. «Слава богу, банка у него есть», — установил я.
Мюллер и Ахим, мастерившие дно для деревянного корыта, бросили свое занятие. Джеки улыбался нам со своего места. Но Мюллер в ответ на эту улыбку презрительно выпятил нижнюю губу.
— Джеки, — с упреком сказал он, — с кем ты опять сцепился?
— Я не сцепился, я боролся, — ответил тот.
— Трепатня, — ворчал Мюллер.
