Я рассказал ему обо всем — и о хорошем и о плохом, обо всем, что мне довелось испытать со времени нашего знакомства. И перебивая сам себя, я упрямо повторял все тот же вопрос: «Как же еще можно судить о ценности человека?» И Ахим все твердил свое «продолжай».
— И если бы не ты и не твои товарищи, я, верно, давно бы уже подох. И никто и не пожалел бы обо мне.
— Да брось ты, — отмахнулся Ахим.
Под конец я рассказал еще о Герхарде Кортене и о нашей последней встрече.
— Уж он-то ради старика Бибермана руку дал бы себе отрубить.
— Да он всегда был такой — товарища в беде не оставит, — подтвердил Ахим.
Слова эти больно кольнули меня. Я не хотел уступить Герхарду в великодушии. Я тут же предложил раздобыть тысячу франков, которые Ахим никак не мог собрать.
— Ну что ж, ловлю тебя на слове, — сказал Ахим, по-видимому нисколько не тронутый.
— Я желаю и Джеки выбраться отсюда, — продолжал я.
— Скажи пожалуйста!
Ахим вплотную приблизил свое лицо к моему. Я чувствовал его прерывистое дыхание. Мне удалось вывести его из равновесия, и он впервые не старался это скрыть.
— А почему ты хочешь ему помочь? — спросил Ахим.
Я пробормотал что-то о том, что он, мол, «свой парень».
— Жаль только, что у нас разная кровь в жилах течет.
— А ты все еще это чувствуешь? — Глубокие складки залегли вокруг губ Ахима. Он приоткрыл рот и обнажил зубы, то ли от смеха, то ли от удивления.
— Разумеется, — ответил я. — Стоит только еврею очутиться рядом со мной, как я не могу отделаться от этого чувства.
— Да, да, от этого чувства, — эхом отозвался Ахим.
Мы замолчали. Я дал Ахиму окурок.
— Хороша сигарета, — сказал он, выпустив клуб дыма.
— Ну-ка, пощупай, — Ахим протянул мне руку. — Прижми свое запястье к моему.
Я послушался.
— Чувствуешь? — спросил приглушенным голосом Ахим.
— Стучит!..
— Разумеется, стучит. А ты что думал, мы мертвецы, что ли? Прижми крепче. Теперь чувствуешь?
Но мы так плотно прижали наши руки, что уже и вовсе не ощущали биение собственного пульса.
— Ровно ничего не чувствую.
— Вот и хорошо, — сказал Ахим.
Его новый эксперимент показался мне попросту дурацким. Я опустил руку.
— Обещаешь вспоминать этот вечер, если станешь когда-нибудь солдатом?
— Да, и буду при этом попеременно ложиться то на брюхо, то на спину и таращить глаза то в землю, то на небо, — ответил я язвительно.
— Что ж, это будет очень мило с твоей стороны, — сказал Ахим.
В камыше заквакали лягушки… Особенно усердствовала одна. Она так трубила, что кваканье ее походило на овечье блеяние. Мы с Ахимом потолковали еще о всякой всячине. Том бросил наконец «профессора» и стал настоящим коммерсантом. Он торговал вразнос предметами первой необходимости. Где он их добывал, оставалось загадкой. Но зарабатывал он, видно, недурно. Я это сразу заметил по тому, с какой предупредительностью стали относиться к нему окружающие. Люди, которые недавно еще грубо его обрывали и ругали «опустившимся типом», теперь вежливо приветствовали его и вступали с ним в какие-то таинственные разговоры. Зато Том стал сейчас очень разборчив в знакомствах. Он упорно избегал всех товарищей по заключению, которые не могли уплатить положенную цену за товар. Вырядился он курам на смех: раздобыл где-то не по росту длинную матросскую куртку и без конца разгуливал в ней по раскаленным дюнам. Пот лил с него ручьями. Вдобавок его чудовищно тощую шею обвивал ярко-красный шарф.
— Том у нас теперь важная птица, — сказал я.
— Держись-ка от него подальше. Ни к чему хорошему дружба с ним не приведет, — пробурчал Ахим.
Мюллер наконец-то смастерил свое корыто, неожиданно вспомнилось мне. Теперь они вместе с Джеки и Фрезе с утра до вечера стирают верхние рубашки, по двенадцать франков за штуку. За полотенце берут по три франка, за трусики — пять.
— У Фрезе ноги отекли, день-деньской стоит у корыта, — сказал я.
— Нет, это от голода, — отозвался после недолгого молчания Ахим.
Да, они в кровь стерли себе пальцы. И все заработанные деньги отдавали товарищам, которым надо бежать из лагеря. В группе Ахима все пытались заработать хоть сколько-нибудь. Один, например, печальный такой, с желтыми глазами, вытачивал из старых обручей ножи и продавал по двадцати франков за штуку. Пятьдесят ножей — и еще одна жертва вырвана из рук палача. Почти все друзья Ахима, которых я знал, были в большинстве своем люди очень образованные и знающие, и все же по части заработка паршивец Том мог заткнуть за пояс любого из них. Даже Ахим — врач, и тот зарабатывал только на варке кофе, и эти сто франков в день он вносил в общую кассу.
Месяц заходил. Он уже почти касался горизонта. Над горами и дюнами нависла черная ночь, только море еле мерцало в угасающем лунном сиянии. Мы с Ахимом все реже обменивались словами, и все длинней становились паузы, полные сонного раздумья.
— Говорят, будто Париж взяли.
— Значит, Герхарду самое время смыться, — сказал Ахим и швырнул горсть песку в камыши. Кваканье, доносившееся к нам из тины, тотчас же затихло.
