— Ja, конечно, вы так думали, — ответил он, а потом, уже менее раздражительным тоном, слегка поостыв, добавил: — Если вы обещаете не убежать сегодня вечером, возможно, я проведу вас тайком в Холл ближе к ночи. Но имейте в виду — за последствия я не отвечаю! — оборвал он.
Думаю, что к тому моменту я уже хорошо изучил характер Доктора и относился к нему, как к ребенку, а потому спокойно ответил, что предполагал, что он позаботится о том, чтобы уберечь самого себя от нежелательных последствий; что же касается меня, то я готов рискнуть. Сойдясь на этом, мы продолжили наш путь.
Спустя какое-то время он снова заговорил со мной в обычной для него легкомысленно-самодовольной манере, но теперь я не смог удержаться от соблазна опровергнуть его, заметив, что несмотря на его презрение к простым охотникам и их помощникам, он должен был согласиться с тем, что у них были кое-какие навыки и умения, не говоря уже о выдержке, которых ему, Доктору, не хватало, раз им удавалось справляться с такими псами, каких мы только что видели.
Я не ожидал, что мои слова произведут на него такое впечатление. Он отпрянул от меня, тяжело вздохнул и сказал что-то по-немецки, прозвучавшее как проклятье тому дню, когда он взялся за эту работу; а потом, очень трезво и рассудительно, произнес:
— Собаки, конечно, довольно-таки страшны, но упаси меня Господь от кошек!
Я с удивлением услышал в его голосе настоящий страх.
— Вы имеете в виду тех, чей визг мы слышали, когда нам показывали оленей? — спросил я. Но он был оскорблен и сердился на меня за то, что я уличил его в малодушии и волнении, и продолжал путь в мрачном молчании.
Эти несколько миль, пройденных с Доктором, оказались безумно интересными. Живности вокруг было немного: разве что одна-две рыжих белки и очень мало птиц, но я очень хотел запомнить рельеф местности, дорогу, по которой мы шли, запечатлеть в своем мозгу каждую маленькую тропинку, сворачивающую в сторону, каждое бросающееся в глаза дерево или камень. Мы пересекли пару маленьких ручейков, и из каждого Доктор напился, а потом вновь начали подниматься по длинному и очень пологому склону, пока не достигли хребта, густо поросшего кустами. И там я неожиданно услышал собачий лай — совсем близко от нас. Фон Айхбрюнн, казалось, не замечал его, но спустя минуту вздрогнул и выругался, когда из засады в кустах бесшумно вышел человек и загородил собой проход. Это был лесник, одетый во все зеленое, с легким луком в руках, совсем еще юноша и довольно симпатичный. Он что-то коротко сказал фон Айхбрюнну, а потом, когда Доктор проворчал что-то брюзгливо в ответ, воззрился на него, не скрывая веселья. Я почти догадался, в чем было дело, и моя догадка подтвердилась, когда Доктор, вовсе не желающий остаться без обеда, снова обратился к молодому леснику с вопросом. Я понял, что мы пришли слишком поздно. Ясно, что они уже начали гнать дичь, и если бы мы продолжили свой путь, то могли оказаться между охотниками и оленем. Понятно, что лесника поставили здесь для того, чтобы повернуть назад любую дичь в случае, если она оторвется от преследователей и будет двигаться по нашей тропинке.
Собака залаяла снова, лесник наклонил голову и прислушался, потом где-то неподалеку от нас, слева, раздался ружейный выстрел. Лесник продолжал прислушиваться, а потом ухмыльнулся. Он поднял свой лук, как бы целясь в воображаемого оленя, и с сожалением покачал головой. «Если бы этот парень промахнулся, — казалось, говорил его взгляд, — я бы достал этого оленя».
Потом он резко повернулся к фон Айхбрюнну и, как мне показалось, спросил его, почему бы ему не пойти к стрельбищному валу и не подождать там, коль скоро охота и так близится к концу. Фон Айхбрюнн отрицательно покачал головой, но юнец засмеялся и, вставив палец в рот, столь правдиво изобразил, как вылетает пробка из бутылки шампанского, что Доктор тут же передумал и позволил увести себя куда-то сквозь кустарник без шума и возражений.
