Мы направлялись в ту часть леса, про которую Кит говорила, что она максимально удалена от Замка; это была сильно заросшая подлеском местность, где редко кто бывал: упавшие деревья здесь никто не убирал. Кит спряталась в этом месте, когда на нее охотились, и отсиделась тут неделю вдали от собак. Она научилась находить сюда дорогу в темноте после того, как по ночам искала еду в менее укромных уголках леса. Насколько она помнила, кустарник и вересковые заросли подходили здесь близко к заграждению. Это было хорошее место для нашего подкопа. Здесь нам надлежало работать по ночам, днем прятаться, а чтобы добывать еду, Кит предстояло действовать по тому же плану, что и в Кранихфельсе, но на этот раз она собиралась отправиться в бараки для рабов в самом Замке. Единственный способ посрамить немецкую дотошность, заявила Кит, это сделать что-то дерзко-абсурдное: немцы никогда не заподозрят, что ариец способен добровольно влезть в шкуру раба-недочеловека.
Вот так мы и шли: Кит — с верой и радостью, я — ломая голову над тем, как изобрести какую-нибудь новую уловку, и пришли наконец на какую-то возвышенность, поросшую папоротником, густой высокой травой и редкими дубами. Ночь была очень тихая и совсем не холодная. Запыхавшись от бега, Кит расслабила ворот своего комбинезона.
— О, Господи! — воскликнула она. — Да я в этой шкуре сварюсь заживо. Как бы мне хотелось, чтоб...
Ее речь оборвалась на полуслове. Она схватила меня за руку, и при свете луны я увидел, что глаза ее расширены.
— Ты слышал? — прошептала она.
Да, я слышал. Наконец я услышал тот звук, которого ожидал с того самого момента, когда нашел остатки лохмотьев бедного француза. В тишине ночи очень далеко, но очень отчетливо протрубил рог. Он долетел до нас через залитые лунным светом леса, веселый боевой призыв, и прозвучи он ранним осенним утром, он заставил бы мою кровь радостно струиться по жилам. Мы стояли, замерев, и все прислушивались к тишине даже после того как звук угас, не смея снова поднять глаза и взглянуть друг на друга. И он прозвучал опять, торжествующий, полный ликующей радости, вызывающий восторг, и на этот раз к нему примешивался отрывистый, нетерпеливый лай собак, напавших на след.
Я схватил Кит за плечи.
— Ты должна вернуться! Ты должна вернуться! Вернуться в Кранихфельс. Иди и сдайся им. Сейчас Граф охотится на меня. Ты будешь в безопасности, если только не будешь со мной вместе.
Я был неистов в своей настойчивости, но она не поддавалась на уговоры.
— Нет! Я тебя не оставлю. Я покажу тебе, где можно спрятаться. Они мне ничего не сделают, даже если я буду с тобой. Мне знаком этот лай. Эти псы не из свирепых. Этих они используют только для выслеживания. Они их не натравят на нас. Мы от них избавимся. Ну пошли! Ну пошли же!
То, что она говорила, было похоже на правду, во всяком случае, это было не исключено. Так или иначе, наша единственная надежда на спасение состояла в том, чтобы добраться до тех чащоб, которые были ей хорошо знакомы. И мы побежали по тропинке, ведущей сквозь редкую дубраву.
И вскоре я получил еще одно доказательство того, что мое прошлое не было галлюцинацией, потому что оно еще раз предало меня в моем сегодняшнем, столь невероятном настоящем. Я должен был бежать по пересеченной местности без особых мук и усилий и снова обнаружил, как и во время побега из ОФЛАГ-XXIXZ, что два года плена, два года недоедания и недостатка физической активности отняли у меня силу и выносливость. Уже после первой мили я начал обливаться потом, я задыхался, и ноги мои были, как две колоды. Я больше не старался уговорить Кит расстаться со мной, и не только потому, что задыхался от бега и не мог выговорить ни слова. Увы, без нее я ни за что не продержался бы на этой скорости. Горько было думать, что даже спасаясь бегством от фон Хакелнберга, мы исполняли его волю. Ведь именно для этой цели и тренировали Кит: я представил себе, как он восхищается ее красивым, свободным бегом, ее легким дыханием и злобно скалится, гордясь результатами своего труда.
