Но так не случилось. Ни на следующий день, ни через два дня. Они застряли. Весь форматор был заблокирован и возможности пробить себе путь не представлялось. Когда ветер улёгся и звёзды светили особенно ярко, Маул мог разглядеть выверенную мозаику, которую составили подогнанные друг к другу льдины. Так те плотно прилегали одна к другой, точно и вправду смотрелись как искусственные. За прошедшее время пригнанные глыбы были всевозможных форм и размеров. Только вот лёд всегда был похож только сам на себя и больше ни на что. «Упрямая стихия». «Нет, мальчик, не упрямая. Не злая. Ни мстительная. Ни добрая и не хорошая. Ей то де всё равно, хоть ты китом горбатым кричи, хоть белой птахой голоси над водами. Хоть замёрзни и, поди, со своей агорой на дно опускайся, хоть изжарься в пламени. Ей всё равно. Всегда. Всегда…»
— Корпус выдерживал удары кусков льда. Некоторое время Крошащий ещё пытался плыть, но вот встал и больше не было возможности двинуться. Тут даже мощь всех двигателей бессильна. Заглохли винты.
Пригнанные пласты врезались с глухим скрежетом. А потом всё затихло. И впервые Маул почувствовал холодящий изнутри страх. Слишком тихо, ни ветра, ни течения черных вод, только беззвучное небо над ними и равнодушные звёзды. И пар собственного дыхания. Захотелось облизать губы, но Маул сдержался.
— Полная мощность на двигатели.
А рядом с кристаллом пара нет. Дышишь совсем невидимо.
— Подключение вспомогательного двигателя.
Это ничего не дало.
— Нам лучше не идти дальше. Можем получить удар по днищу. Кто знает, из батискафа говорили, что дальше кристалл может расти совсем близко от поверхности. Он нас пробьёт, капитан.
Путь назад был закрыт. Двигаться вперёд Крошащий Лёд тоже не мог. Да и развернуться.
Маулу не нравилось время, когда приходила ночь и обычно тогда он уже был внутри корабля, в своей каюте. Через пелену молочных путей, этих скоплений белого дыма по всему небу, совсем нечего не было видно. Они сковывали свет каждой звезды и в прорезях оставляли одну черноту.
«На океаническом дне тоже черно».
«А там где кристаллы свет есть».
«Есть, да только светит слабо. Ты видел когда-нибудь свет агоры?»
«Не-а…»
«А я видывал. Светится так же как и кристалл. Слабое призрачное сияние. Совсем как… да что ты нахмурился точно ветер по волне. Вот и на дне океанском древние-предревние кристаллы так же светятся и кругом от них подводное рыбьё, которое на поверхности жить не может. Всё то к ним льнёт».
Удар как будто сели на мель. Проверка корпуса успокоила. Они врезались в подводную глыбу, а не в кристалл. Иначе пришлось бы задраивать отсеки. Терять корабль отец не мог.
— Капитан.
— Да.
— Глухо.
Лаврик счищал покрывавшую палубу мерзлоту. Маул вспомнил выброшенные на берег покорёженные механизмы. Вот что вышвыривает волна когда переварит добычу. Их же море просто потопит. Нет, того хуже, замёрзнут со своими агорами!..
— Ветер?
— В ближайшую неделю ветра не будет.
— Подать сигнал.
Застывший посреди имперского моря корабль подавал сигнал о помощи в пустоту.
В разросшемся замке ребёнок-старец сидел в тёмной комнате. Его прищуренные глаза были обращены за окно, в то время как руки следили за вращением тонкого кристалла в центре круглого прибора.
— Да, вижу.
Колёса сложились в знаки, которые он понимал и мог интерпретировать.
— И ты надеешься.
Тонкие детские пальцы, тем не менее, покрытые старческими морщинами, принялись вращать пружинки, чтобы отослать ответное сообщение.
Ребёнок сидел один посреди заброшенной комнаты, какой та казалась на первый взгляд. Синие ковры были давно протёрты и узор на них изъелся временем. Некогда набитые подушки прохудились и грудами валялись в углах, другие были брошены посреди круглой комнаты. Шторы на окнах теперь сделались чёрными и в щели между ними был виден молочный путь на непроницаемой черноте.
Из-под нахлобученного на лицо капюшона свисали тонкие волосы уже тронутые сединой. Под потолком висел герб, где на коричневом фоне была изображена белая звезда.
В темноте комнаты ледяным светом отразились глаза цвета льда. Одежда его была коричневой, но он любил синий, хоть тот и считался цветом ноинов. Нет, цвета принадлежат всем. А у синего цвет смерти.
Ребёнок-старец хохотнул сдавленно и облизал языком сморщенные губы. Он принц, наследный принц, ха-ха, прожил десять лет. Ха-ха. Росс зашелся сухим кашлем. Уперся рукой в пол. В самый центр стёртого пятна на ковре, а другой рукой вцепился в передатчик.
Наследный принц, ха-ха, наследный принц, который не переживёт следующего года. Тело его старится и морщится как высушенная рыба. Скоро станет таким сухим, что и кожа на кости натянется. А под ней ничего. Росс и сейчас ощущал в себе одни кости и кожу. Та обтягивала зубы словно у него и губ не было, и череп. Но у него ещё есть лицо. Синий сон ещё только топчется у порога, но не стучится. Ещё есть время.