Судя по всему, ангел смерти Азраил уже распростер над ним свои крылья. Однако внешне старик был спокоен. Он хорошо спал, ел с аппетитом. У него была страсть поболтать о самых разных вещах. Он мог говорить часами, не ощущая никакого утомления.
С того дня как мы впервые поздоровались, старик вступил со мной в разговор с жаром человека, изголодавшегося по собеседнику. Я услышал много разных историй, печальных и веселых, рассказанных чистосердечно и трогательно.
Чаще всего рассказывал он о сыновьях:
— Так-то, дорогой мой, мать их умерла, когда они были мал мала меньше, в школу ходили. Что за дети были — как цветы!.. Вы не знаете… Все соседи, бывало, смотрели с завистью, нахвалиться не могли, а своих ребят только подзатыльниками награждали: «Будьте вы неладны! И вы дети, и они дети, а вот не дал господь благословения на вас». Ну, которые люди поумней, те понимали да похваливали меня: «Какой отец, такие и дети родятся. Воспитанные, ученые и вежливые. Сразу видно, чьи дети…»
Да, дорогой мой, все мои печали и заботы были только о них. Ни на минуту не переставал я думать о них. Сколько книг о воспитании прочитал и делал все, как написано. Благодарю бога — труды мои не пропали даром. Все они теперь в люди вышли. Если б ты только знал, сколько ко мне людей приходит, в ноги падают, просят: «Почтеннейший, во имя старой дружбы, не откажи в совете и милости…»
Вот так, дорогой мой… А сыновья слушались меня с одного взгляда. Один мой жест — и в их делах наступает порядок. Да, оба моих сына — это источник постоянной гордости старого отца. Ничего мне больше и не надо. Да, дорогой мой, каждый вечер, прежде чем лечь на покой, я не устаю возносить хвалу Аллаху…
Больница наша была не из лучших и содержалась наполовину на государственный счет, наполовину на благотворительные средства. В ней лежали учителя, служащие почтовых ведомств, судейские и прочие мелкие чиновники разных учреждений.
Старика никто никогда не навещал, а те самые сыновья, о которых он с таким пылом рассказывал, даже и не заглядывали в больницу. Он всегда был один. В дни посещений лежал, откинувшись на грязную подушку, и со слезами на глазах наблюдал, как вокруг других больных суетятся и хлопочут матери и отцы, сестры и братья, дядюшки, тетушки, племянницы, племянники, друзья и знакомые. В такие минуты он походил на обиженного ребенка.
Иногда он находил собеседника из многочисленных посетителей. Он вцеплялся в него, как орел в свою добычу, как паук, опутывал его крепкой паутиной слов, так что тот забывал, зачем и пришел.
Каждый раз после визитов он с острым любопытством и интересом расспрашивал меня:
— Тот старик, что принес пакет апельсинов, он кто тебе — отец или дедушка? А женщина, которая изголовье поправляла, — это мать или сестра?
Своими «а тот», «а этот» он доводил меня до изнеможения. Я смолкал, и тогда он развертывал передо мной ряды своих родственников (тех, что не пришли навестить его).
Никто не знал, кто он и откуда. Отвратительный запах, стоявший возле его кровати из-за нерадивости санитаров, невольно настраивал всех против него.
Никаких процедур, никакого лечения ему не назначали: считали это излишним. Его просто держали здесь, ожидая естественного конца.
Санитары с утра до вечера проклинали и поносили его за то, что он еще не умер и не освободил их от хлопот. Старик молча сносил неприязнь и грубость.
А больные, привыкшие к его болтовне, жалели его. Они считали, что сыновья просто сбыли его с рук.
Однажды, выбрав момент, я спросил его мягко и простосердечно:
— Отец, а отчего ни дочка твоя, ни сыновья не зайдут тебя проведать, справиться о здоровье? Где они живут? Так жестоко, так безжалостно обходиться с отцом… Что они…
Не успел еще я закончить, как он метнул на меня разъяренный взгляд, вспыхнул и громко заговорил:
— А тебе что, а?! Не приходят — значит, не надо… Зачем им ходить? Небось думаешь, сочинил все старик, а?.. Наврал, будто у него сыновья, семья… друзья… знакомые. Я знаю, я все знаю: ты думаешь, вот, мол, какой он несчастный, заброшенный, одинокий. Хочешь похвалиться передо мной, что к тебе каждый день то брат, то сестра ходят, что у тебя родни — на четках не сосчитать, что мамаша тебе гоголь-моголь таскает. Давай, давай еще рассказывай, давай еще бахвалься!..
Таким разъяренным он еще никогда не был. В запасе он приписывал мне слова, которых я никогда не говорил, мысли, которые никогда не приходили мне в голову.
Хриплым голосом, задыхаясь от кашля, он кричал мне в лицо:
— Чтобы мои сыновья пришли в эту больницу!.. Тьфу!.. В эту вонючую больницу?.. Да разве тебе понять, из какого теста мои сыновья? Разве тебе о них судить? Тьфу, тьфу! Все это из-за того, что я лег в эту вонючую, в эту проклятую больницу!..
Тут голос его надломился, он впился в меня влажным, полным страдания взором, потом беспомощно огляделся, повернулся ко мне спиной и накрылся с головой. Через минуту мы услышали приглушенные рыдания.