Многим здесь были знакомы эти вспышки гнева и возбуждения, охватывающие старика. Одни считали, будто таким образом он облегчает свое переполненное сердце, другие смеялись и спешили в такие моменты потешиться и поиздеваться над стариком.
Вскоре он успокоился, но весь день потом старался как-нибудь унизить и оскорбить меня.
Коверкая слова, сюсюкая, произнес он фразу из учебника:
— «Воробуски-несмысленыски, птенсики мои…»
Ночью он разбудил меня и, сотрясаясь от плача, стал просить прощения и снисхождения.
Он был такой жалкий, такой печальный и огорченный, что я растерялся:
— Что случилось? Да что случилось?!
Но он только сжимал мою руку липкими, ледяными, костлявыми пальцами и умолял:
— Сынок, дорогой… Не обижайся на меня. Я и сам не знаю, как это… Вдруг стал сам не свой… Какая я скотина, старая, презренная скотина… Сынок, дорогой, не держи на меня зла. Сам не знаю, что на меня нашло, сам не знаю…
Тусклый свет ночника освещал лицо старика — страшное и жалкое. Следы разрушительной болезни, подтачивающей его изо дня в день, сейчас проступили во всей обнаженности.
Костистый лоб резко выделялся, а глаза провалились, словно чьи-то пальцы вдавили их.
Он продолжал умоляюще бормотать:
— Пока не скажешь, что не обижаешься на меня, старого осла, слабоумного старика, не успокоюсь. Умоляю, только не думай, что я подлец…
Убедившись, что я не сержусь, он принялся, как обычно, за свои рассказы про сыновей и внуков.
Видно было, что утешение и спокойствие он обретал только в этих разговорах. Мне казалось порой, будто то, о чем говорил он или собирался сказать, только сию минуту пришло ему в голову и еще за мгновение до этого он и сам не знал, что польется у него с языка. Иногда слова его были противоречивыми, странными. Иногда мне казалось, что причудливые, замысловатые истории, извергаемые памятью старика, я где-то читал. Так было, когда он рассказывал, как все свое состояние истратил на сыновей, ради их счастья и благополучия, а они потом позабыли его.
Все это очень напоминало известную книгу об отце, принесшем в жертву двум своим дочерям состояние и себя самого, историю банкротства, обнищания и смерти отца, когда жестокосердные дочери не пришли даже проститься с ним.
История эта, по-своему переиначенная, звучала в устах старика особенно трогательно и живо.
«Неужели, — говорил я себе, — ему привелось пережить все это?! Несчастный старик!»
Героем и основным действующим лицом во всех его рассказах был отец. Отец, который повелевал, приказывал, карал гневом, одаривал милостью. Отец, все поступки которого были проникнуты мудростью и величием.
С трепетом и волнением поведал он нам однажды о своей падшей дочери, которая пришла к нему в слезах просить прощения: «Отец, отец, прости меня. Ведь и я была когда-то чистой, невинной девушкой…»
В другой раз он с жаром защищал своего сына, обвиненного в позорном поступке:
— Чтоб мой сын… мой сын обесчестил девушку! Нет, никогда, никогда!.. Это ведь мой сын, мой!
Иногда палата оглашалась его стенаниями и жалобами на то, как тяжела жизнь и за какие грехи послано ему наказание господне — вся его семья, все эти нахлебники, слепые, кривые и увечные. «И когда же наконец, — говорил он, — правительство войдет в положение тех, кто обременен большими семьями».
Для каждого слушателя был у него свой вариант рассказа. Одному старик сообщал, что у него восемь сыновей и пять дочерей и, наверное, целый автобус внуков и правнуков. Другой узнавал, что он был женат три раза и развёлся со всеми тремя женами. Третий передавал с его слов, что у старика четверо братьев и что все они не выносят женщин, потому что их мать в свое время изменила отцу и сбежала с заезжим акробатом. Поэтому все пять братьев поклялись друг другу, что никогда не женятся, что в их дом не ступит нога этих подлых, вероломных созданий.
Больные выздоравливали и уходили, на их место приходили другие. Соответственно непрерывно менялись версии рассказов старика, так что в конце концов все окончательно запуталось.
Наступил однажды вечер, когда старик смолк. Вот как это было.
Шел снег, на улице было темно и холодно. В палате царил полумрак, покой и уют. Сестра, сделав уколы, удалилась, дежурный врач после обхода тоже исчез. Все затихло.
Старик лежал, откинувшись на подушку, и тихим, проникновенным голосом вел разговор.
В тот день ему сменили белье, он лежал свежий и чистый, распространяя запах одеколона, которым его побрызгал в порыве щедрости кто-то из соседей. Больные, сгрудившись вокруг, внимательно слушали.
Глаза старика светились, на лице было написано полное удовлетворение.
Он рассказывал, как его сын проиграл в карты казенные деньги и решил покончить с собой.
— Вот, господа мои хорошие, что он сделал со мной, со стариком. И что мне, пожилому человеку, оставалось делать? Двести тысяч туманов просадил! Через два дня пришли к нему принимать кассу, тут все и открылось. Все состояние наше пошло прахом, все пропало.