— Я люблю, когда шумит вода. У нее свой, особенный голос… Посмотри, как бежит… Есть одно стихотворение, там с движением воды сравнивается жизнь…
— Ты представляешь, откуда она течет? Сколько у нее разных приключений позади! А сколько преград одолеет этот ручей? — продолжал ее мысль Кемаль, шагая у самого края воды.
— Я поэтому и люблю ручьи… Это жизнь, настоящая жизнь… А попробуй останови ручей, голос его сразу смолкнет, жизнь умрет.
Улица кончалась, а они шли и шли, все выше и выше в горы, пока, запыхавшись, не упирались в глинобитную стену сада, из-под которой выбегал ручей…
Сверкающая, прозрачная вода с шумом низвергалась в русло арыка и, журча, бежала дальше, вниз по городу. Они усаживались на скамейку, каждый раз забывая о собаке, которая внезапно поднимала лай по ту сторону стены. Тогда они испуганно вскакивали… и начинали хохотать…
Это были дни, наполненные радостью и волнением. Жизнь была освещена особым смыслом, сердце — счастьем. Кемаль просыпался с ощущением радости, оттого что есть Парвин, и перед глазами тотчас вставало ее прелестное лицо. И думалось только о том прекрасном, что ждало их впереди. Каждый день эта маленькая, изящная девушка весело и просто пробуждала в нем жизнь и все сильнее сводила его с ума.
Потом, как он помнил, наступили дни растерянности и боли. Парвин увлеклась другим, стала рассеянной и настороженной. Он, уязвленный и подавленный, отдалился от нее, старался забыть… и не мог.
Спустя некоторое время он получил от нее приглашение на свадьбу, но не пошел. Она стала женой человека, который, кажется, причинил ей много горя. Она рассказывала потом Фархаду, их общему приятелю: «В один прекрасный день человек вдруг понимает, что жизнь, словно во сне, движется как бы сама по себе, помимо его воли. Но изменить ничего уже нельзя. Как невозможно вернуть прошлогодний снег…»
…Кемаль шагал все дальше и дальше. Перед глазами стояла вода бассейна — плотная, неподвижная. Вот Парвин мертва, а я жив, думал Кемаль. Но его принадлежность к «живым» — это только теплая кровь, которая бежит в жилах, поддерживает и передвигает его. Но само это движение еще не свидетельство подлинности жизни и никогда не сможет заменить ее.
Он шел, под ногами шуршали листья, ветер шумел над головой, где-то вверху щебетала птица. Ноги его совсем обмякли и еле двигались.
Еще сегодня утром он бодро шел по этой улице. Был спокоен и весел. В голове роились веселые мысли: он богат, у него прочное положение, хорошее место. От этого где-то в глубине души рождалось сознание своего превосходства. Он часто повторял про себя: «Человеку важно понять, как нужно жить… Самое главное — найти свою линию, и тогда жизнь сама пойдет тебе навстречу».
Кемаль считал, что ему, собственно, недостает теперь только одного — машины. Но и ее при желании он скоро будет иметь.
Он уже прикидывал, какую из новых моделей (американскую, немецкую, французскую, русскую) выбрать.
Придя на службу, он поудобней располагался в кресле и брался за бумаги. Ставил подпись у графы «Начальник», недовольно поглядывал на капли дождя, сползающие по стеклу, и брюзжал:
— Опять этот проклятый дождь., чтоб его…
Потом просил служителя закрыть окно; зажечь свет и добавлял про себя:
— Вот теперь лучше, а то никак не могу сосредоточиться…
…Сухие листья шуршали под ногами, шумел ветер, где-то щебетала птица, ноги сами несли его вперед… Внезапно в этом шуме Кемаль различил новый звук, заставивший его остановиться. Он прислушался. Струи ручья, прокладывавшего себе путь среди камней и сухих листьев, наполняли улицу звонким, мелодичным журчанием.
А ноги сами уводили Кемаля прочь, вперед, на ту сторону улицы… И вот уже голоса воды, ветра, птицы остались позади. Несколько мгновений они еще звучали. Потом звук становился все слабей и слабей и наконец совсем смолк.
Подошел автобус, Кемаль сел. Машина тронулась. Осенняя листва чинар красными вспышками замелькала перед глазами. Кемалю было явно не по себе. Сиденье казалось неудобным, хотелось встать и выйти.
Он огляделся. Лица у пассажиров холодные, отчужденные. Все сидят, неподвижно уставившись перед собой. Кто-то дремлет. Прямо перед ним сидят двое: один молодой, другой постарше. Судя по грязной одежде — рабочие. Тот, что постарше, видимо, продолжал разговор:
— …А теперь, как с утра выхожу из дому, весь свой день знаю — куда пойду, какая будет работа, когда смена кончится. Как-никак пятнадцать лет туда и обратно, каждый день.
Голос звучал устало, тягуче.