0,5 [litres] полностью

Андрей злился, щека ныла, вздумал прошипеть «сяду», но не сумел. Не получалось. Застряло это слово в горле и душило, не давая ни набрать в легкие воздуха, ни выдохнуть из себя. Подобное чувство только при долгих и игривых поцелуях доводилось испытывать, когда вроде и дышишь, но не по-настоящему, стеснительно, боясь как бы лишнее выдохнуть, растопить этот миг, нарушить.

– Молчать не надо. Язык проглотил? – Старший выходил из равновесия, срывался на рык. – Возможность уйти у тебя есть только сейчас, дальше – никак. Твой дружок, допустим, откупится, будет баб трахать, пока ты сидеть будешь. У него дети школу закончат, к тому времени как ты выйдешь. Если вообще выйдешь. И если он не загнется от этой шляпы. Двести двадцать восьмая – дело такое. Дальше все в геометрической прогрессии: сумма будет расти. Захочешь дать, когда уже дело заведут, – уважаемый следователь будет с нами делиться и со своим начальством, захочешь дать прокурору – денег не хватит. – По лицам всех троих мусоров пробежала едва заметная улыбка. – Судье не дашь: из-за такой мелочи он вообще подставляться не станет. Возможность уйти у тебя есть только сейчас.

– Сколько? – прошептал Андрей, не узнав собственного голоса: наперед знал – такой суммы у него нет.

– Шестьсот.

– С каждого? – на всякий случай уточнил Андрей. Была еще надежда, что собрать шестьсот тысяч пополам с Костей получится. Точно получится, выгорит, удастся, и ничто этому помешать не сможет. Офицер первый раз посмотрел Андрею прямо в глаза, сказав по-злому:

– Ты, блядь, смеешься? С каждого. И с тебя, и с остальных долбоебов двух.

– В смысле, двух? – Откуда-то появилась смелость. – Мы же вдвоем были.

– Не лечи меня, сука. Ты, Фокин и китаец этот ебучий. С каждого по шестьсот кусков.

Андрей сглотнул накопившуюся слюну. Почему они пришили к этому Ёзу – было не совсем понятно, но вникать незачем. В голове вертелись цифры, лежащие на счете. Это даже не треть того, что нужно добыть для одного лишь себя. Кто выручит, если все, с кем ты связан, в таком же положении?

– Завтра вечером будет звонок, попробуй, сука, загаситься. Вам всем пизда будет. И бабе твоей тоже. Николай Геннадьевич не очень обрадуется, узнав, с кем его дочурка связалась. – Он кивнул на монитор, где было открыта единственная совместная фотография с Яной.

Кто такой Николай Геннадьевич – Андрей не знал, но спрашивать было незачем. Отчество Яны он прекрасно помнил.

Офицер вытащил из рюкзака паспорт: отфотографировал страницы, перевел камеру на самого Андрея – ослепил вспышкой.

– Все, пиздуй. Где живешь, уже знаем.

Протянули телефон. Кинули в руки рюкзак. Не успел дверь захлопнуть – машина тронулась. Самому бы теперь не тронуться. Умом.

Домой Андрей ковылял пешком. О том, чтобы идти куда-то, не могло быть и речи: голова закружилась. Эффект транстрава съедал всю перспективу кадра, как в самом известном фильме Гая Ричи.

Ливень, вымочивший насквозь, его совсем не тревожил. Телефон-предатель сел, стоило вылезти из машины полицейских. Жгло желание бежать, но совершенно не было сил: ноги подкашивались, спотыкался на ровном месте. Появиться в Сети. Выйти с кем-нибудь на связь, чтобы убедиться, что ты не во сне. Пятно жалости к себе, родившееся где-то в груди, с каждым шагом разрасталось, превращалось в огромную маслянистую лужу и уже наполнило все тело. Накатывали приступы паники, но успевали раствориться. Оглянулся – никого.

Лифты стоят на девятом. Ждать дольше, чем бежать. Наконец-то. Со злобой хлопнул входной. Телефон воткнул на зарядку, руками, которые небывало колотило. Приложился к бутылке отвратительного коньяка, пока ждал включения.

Долго печатал, стирал, печатал снова, решая, выдать, вывалить ли на нее все произошедшее, но не хватило смелости. Вместо этого отправил только:

– и была в Сети пятнадцать минут назад.