- И я – картинка, – уверенно заявил Кюхён. Его улыбка была, как полный набор для релаксации: чай с корицей, плед, интересная книжка и даже ненавязчивый звук дождя за окном в качестве бонуса. А сердце монаха при этом болело так, что на ладони стало совсем плевать. – Я – мысль. Ты видишь меня, говоришь со мной и прикасаешься ко мне. Но я, в сущности, лишь мысль, которая обрела материальную форму. Можно уничтожить эту оболочку, сотканную проводницей, однако мысль останется там, где и родилась, – в сознании девушки, влюбленной в Чо Кюхёна. Если чувства, питавшие ее, не пройдут, оболочку можно будет создать снова. Останется только попросить автора, чтобы я узнал тебя и любил так же, как до уничтожения осязаемого тела. Я ненастоящий. Но при этом для окружающих я бессмертен, пока жива та девушка. Ты не убивал профессора – ты уничтожил плоть, в которую временно поселилась мечта о герое романа. А Юно не убивал Донхэ. Мы все знаем номер Вероники, Настя – здесь. Нужно только попросить девушек, и через неделю твой двойник вновь обретет сына. Это будет тот же избалованный мальчишка, приходящийся своему отцу слугой и даже припоминающий, как герцог Кентерберийский вырывал ему сердце. Кстати! – Кюхён встрепенулся, словно удивляясь, как можно было упустить столь важную деталь. – Самое любопытное – мысль не может породить другую мысль! Настя рассказала мне, что проводила эксперимент со своим «оппой» и всеми его слугами. Они не способны создать даже самую слабую иллюзию. Это, безусловно, объяснимо. Мысли могут быть взаимосвязаны, но все они появляются в сознании думающего. Тем не менее, дать жизнь человеку, как мы видим на примере омеги и вампира, две фантазии могут. Вот где истинное чудо.
- Ну ты и загнул, – хмыкнул Хичоль. Он еще плакал, но его губы изогнулись в некоем подобии улыбки. – Из всей этой галиматьи я понял только то, что ты не считаешь меня убийцей.
- Потому что это не так, – с чувством повторил Кюхён, сильнее сжимая его руки в своих. – Ты никогда не поступил бы подобным образом с настоящим, живым человеком, таким, каким являешься сам. Ну, подумай об этом. Что бы ни произошло, ты не посмел бы пролить кровь своего лидера, безумной поклонницы, безликого прохожего... Даже преступника ты убил бы, лишь если бы он напал на тебя и не оставил выбора. Правильно?
- Конечно, я бы... – Хичоль обернулся к двери, словно мог увидеть через нее своих коллег и прикинуть, получилось бы у него отправить их к праотцам или нет. – Я бы никогда... Но профессор... – Айдол снова взглянул на монаха. Он помолчал немного и вдруг затараторил, нервно и с надрывом, будто опасаясь, что, если не уложится в какой-то одному ему известный срок, обвинение не примет к сведению его аргументы: – В смысле, он же Снейп, мужик из книжки, да? Он и так уже умер. Ага, ты прав, как в игре. Когда я мочу темного мага онлайн – это же я не преступление совершаю, а просто херней страдаю, хотя мог бы сделать в свободное время что-то полезное, например, в комнате прибраться!
- Да, я об этом и говорил, – поддержал его Кюхён. – Человека ты бы никогда не убил. Ведь ты очень хороший, хоть и странный.
- Спасибо. – Хичоль улыбнулся, на этот раз чуть удачнее. – Теперь бы мне это осознать. Подожду, пока дойдет...
Он спрятал лицо в ладонях и опять заплакал. Кюхён вернулся на кровать и обнял его за плечи. Монах продолжил мягким, расслабляющим тоном болтать о видеоиграх, кино, романах, где гротескные, преувеличенно зловещие антагонисты погибали вагонами. Хичоль плакал беззвучно, а через некоторое время даже стал отвечать на шутки собеседника короткими смешками. Он не хотел сложных размышлений и легко согласился провести границу: профессор не принадлежал к миру живых людей, а Кюхён был таким же, как вся его родная группа, и хоть трава не расти. Но монах впервые за долгое время вновь остро ощущал свою неполноценность. Его смерть – тоже не трагедия, а тому, кто подарил ему жизнь, стоило вместо этого делать домашнее задание. Правда, Хичоль не позволил Кюхёну по-настоящему окунуться в эти горькие рассуждения: он начал сильнее прижиматься к его телу, безотчетно ища утешения там, где привык, то есть в тесном тактильном контакте. Монах быстро забыл, что он выдуманный, и теперь чувствовал лишь, какой нестерпимо настоящий этот певец. Его волосы еще пахли шампунем, теплое дыхание ласкало шею, слезы пропитали воротник свитера Кюхёна – и последнее почему-то казалось таким же непростительно интимным, как то, что артист зачем-то выводил указательным пальцем маленькие кружочки на его колене. Продолжать нести успокаивающую чепуху казалось единственным выходом, но, по всей видимости, и этот выход был заблокирован.
Постепенно айдол так прилип к нему в поисках поддержки, что чуть не залез на колени. Бедра прижимались друг к другу, длинные пальцы певца стискивали ткань свитера на плече Кюхёна, как будто он без слов умолял не оставлять его одного. Плачущий, беззащитный, раскаивающийся грешник… Что еще монаху надо?
