- Пользуйся своим вампирским чутьем, Уайтстоун, если лень смотреть на правую руку. Ощущаешь связь с ним? Вряд ли. Это артист.
- Извини, – бросил бывший сенатор. Он явно не хотел признавать Хангена своим начальством. – Хичоль, значит? Добро пожаловать. Меня зовут Николас Уайтстоун, я теперь формально возглавляю вампирскую организацию, созданную господином. Признаться честно, мне уже семь лет нравится ваша группа. Я был по делам в Корее и, отдыхая вечером в номере, увидел по телевизору выступление…
- Да вы гомик, батенька, – ухмыльнулся Хичоль, скрещивая руки на груди. – Не может взрослый американский мужик стать фанбоем корейского бойз-бэнда без задней мысли, то есть мысли о задницах. Чья, если не секрет, манит вас больше всего? Какие СуДжу-булки особенно мечтаете раздвинуть?
- Ты еще хуже, чем на экране, – скривился Николас.
- Стараюсь. – Хичоль кое-как изобразил реверанс. – Хочешь, на пузе распишусь? Татуировочку потом набьешь.
- Вот ведь дрянь, – стал злиться Николас.
Ханген выставил перед ним руку, как бы запрещая набрасываться на особого гостя, и бесстрастно сообщил Хичолю:
- Николас желает вашего макнэ. Мы не ловили настоящего, но монах, когда боль от ожогов будет чуть меньше мучить его, станет платой за старания нового слуги.
- Не смей называть меня слугой, это привилегия господина, – прошипел Николас.
- Платой? – испугался Хичоль, вспомнив слова своего двойника. – Едой и подстилкой?
Ханген кивнул и, пожелав певцу приятного вечера, прошел дальше по коридору. Николас последовал за ним, намеренно задев Хичоля плечом. Тот даже не отреагировал. Мог ли он хоть как-то защитить своего несчастного монаха? Мало было ослепления – еще изнасилуют и обескровят (а то и в обратном порядке). При таком раскладе страшно было даже представить, какая участь ждала Ючона, мешавшего Чанмину защитить Донхэ, и Юно, лично убившего «принца».
Апартаменты Хичоля состояли из двух просторных комнат и великолепной ванной, где так и хотелось понежиться в компании ароматной пенки, приглушенного света, бутылки красного вина и расслабляющей музыки. В шкафу было много одежды, и пленник, приняв душ, довольно долго выбирал наряд для ужина. Тут не нашлось ничего в стиле «я у Сумана клоун», так что артист растерялся. Ему хотелось понравиться своему похитителю, ведь известно, что во все времена умелые любовницы диктовали великим тиранам свои условия, а Хичоль твердо намеревался спасти монаха от насильственной потери девственности и крови. Ну, или, по крайней мере, чего-то одного.
Вампир встретил свою «куколку» в черных брюках и атласной рубашке того же цвета; настоящий Хичоль вышел к нему в почти идентичном наряде и от удивления даже застыл на пороге.
- Ну, я это… Чего другого подыщу, да? – с кислой улыбкой спросил он.
Вампир ласково засмеялся, схватил его за руку и резко притянул к себе. Как ни противно было признавать, а физическая близость с самим собой продолжала будоражить певца. Нарциссизм – это все же не очень хорошо.
- Мне нравится, что мы одинаково одеты, – сказал вампир, слегка коснувшись его губ своими. – Это делает нас отражением друг друга. Не считая моей безобразной руки…
- И моего тоже не особо милого тридцатника, – нервно усмехнулся Хичоль.
- Ты все еще прекрасен, куколка. – Вампир поднял человеческую руку и погладил певца указательным пальцем по щеке. Сердце Хичоля забилось быстрее; стоило узнать у «падре», как правильно заниматься самобичеванием. – Мы должны быть вместе. Потому что, даря себя друг другу, становимся произведением искусства.
Два Хичоля поцеловались. Одинаковые губы нежно соприкасались, сжимали друг друга; если это и было произведением искусства, то кисти какого-то извращенца.
Ужинали в помещении, стилизованном под обеденные комнаты старинных особняков – имелись даже гобелены на стенах и мозаика на полу. За длинным прямоугольным столом могли бы поместиться человек двадцать, но расположились только два Хичоля, Председатель Уайтстоун, Ханген, Хёкдже и словно опущенная в воду Настя (девушка уже сама проклинала тот день, когда без спроса открыла фотобук Вероники и увидела там хорошенькую физиономию Шим Чанмина, – для нее отправной точкой бардака был именно этот момент). Певец оглядел интерьер и, когда все приступили к еде, наконец позволил себе заговорить:
- Это все – какое-то старое сооружение? Или новое?
