Торопливо подходят носильщики к дому, где находился Христос, и хотят войти в него. Но огромная масса народа не дает возможности даже подойти к дверям. Напрасно умоляет несчастный — пропустить его; для этого нет никакой возможности. Человек меньшей веры в таком случае впал бы в окончательное уныние и в отчаянии решил бы возвратиться домой. Но юноша пылал верой и ее не могла охладить эта первая неудача. Другой мог бы подождать у дверей, пока будет выходить Христос; но он горел нетерпением повидать Его, и упросил своих друзей — поднять его на кровлю, чтобы оттуда как-нибудь проникнуть внутрь дома. Те подняли его по наружной лестнице на плоскую кровлю, вероятно, не мало удивляя собравшуюся толпу, но так как и там не было готового входа в дом, то они попросту раскрыли нетолстую кровлю восточного дома и через проделанное таким образом отверстие опустили расслабленного к ногам Спасителя. Это был подвиг, обнаруживавший необычайное дерзновение веры, и Спаситель Христос, любвеобильно взглянув на лежавшее перед Ним тело живого мертвеца, всем своим существом умолявшего о милосердии, с нежной лаской сказал ему: «Дерзай, чадо!»[428]
В присутствии Божественного Серцеведца юноша, забыв о своем телесном недуге, помышлял только уже о своем духовном недуге, о тех прегрешениях, которыми запятнана была его душа и которые и привели его к теперешнему жалкому состоянию. Если уже под тяжким ударом судьбы, на одре страшной болезни он имел время поразмыслить об истинном назначении человека и произнесть надлежащий суд над своею прежней греховной жизнью, то теперь, в присутствии безгрешного Богочеловека, он еще более постиг всю омерзительность греха и все величие нравственной чистоты, и на эти немые, но благочестивые мысли и чувствования и получен им был бесконечно-милосердный ответ: «
Если легко и приятно чувствует себя человек, с плеч которого сваливается тяжелая ноша, то тем еще отраднее должен был почувствовать тот, с души которого свалилось тяготевшее на ней бремя грехов. Несчастный расслабленный, дотоле терзавшийся сознанием своей греховности, теперь был в состоянии полной невинности и с чувством невыразимой сладости в душе внимал словом Богочеловека. Для него теперь не существовало ничего больше, не существовало и сознания своего телесного недуга, и было лишь желание навсегда внимать этим бесконечно-мудрым и сладостным словам, которые лились спасительным потоком из уст Божественного Учителя, Который, как он чувствовал своей богопросвещенной душой, не простой человек, a воплотившийся Бог.
Не так чувствовали себя присутствовавшие при этом книжники, которые, с ехидным любопытством следя за учением и действиями назаретского Учителя, уже искали случаев обвинить Его в нарушении отеческих преданий или верований. Услышав изречение Господа, произнесшего прощение грехов расслабленному, они хотя и не посмели высказать своего недоумения открыто, но в их сердце шевельнулась мысль, что это богохульство, потому что «кто может прощать грехи, кроме одного Бога?»
Рассуждение их с одной стороны было правильно, потому что, действительно, один только Бог может прощать грехи; но они не хотели доводить этого рассуждения до конца, опасаясь, что это приведет их к нежелательному для них выводу. A между тем стоило только им сопоставить различные факты из жизни и деятельности Иисуса Христа — всем известные совершенные Им чудеса и дивную властность слова, возрождавшего людей, с этим заявлением необычайного права, чтобы придти к логическому выводу, что Он «
Но книжники не были, очевидно, такими «истинными израильтянами», и они, исполненные лукавства в сердце своем, не поражены были и этим откровением их тайных помышлений, и поэтому Спаситель благоволил довершить дело своего милосердия к расслабленному видимым чудом Своего всемогущества. Объяснив, что прощать грехи несравненно труднее, чем исцелять телесные немощи, так что если чудесные исцеления тела совершались и пророками, то чудеса исцеления души могут быть совершаемы только Самим Богом.
