Гао-дай отчасти – посол из прошлого, отчасти – заложник эксперимента. Ему трудно разобраться в чужом времени и пространстве, он чувствует себя беспомощным, как ребенок. При этом автор показывает его носителем великой культуры, человеком образованным, одаренным, но по-китайски не чуждым ритуальности, приверженности заведенным правилам, с которыми ему трудно расстаться: «
Возможно, впервые две разные цивилизации двух разных эпох оказались соединены в литературном произведении, чтобы оттенить друг друга, выявить те бросающиеся в глаза черты, которые и стали особенностью менталитета древнего народа и народа современного. Гао-дай пишет о том, что его поразило: о современных машинах и механизмах, о раскрепощенных женщинах, о европейских улицах, домах, вечеринках, манере вести беседу. Этот герой достаточно умен, чтобы не возмущаться происходящим, а скорее – удивляться и брать на заметку. Он действительно наблюдатель и летописец, которому хочется донести до своих современников и соотечественников ценные сведения о других людях. Герои романа Розендорфера учатся понимать и принимать друг друга, несмотря на огромную пропасть во времени, традиции, культуре. Сами того не подозревая, они выступают в роли дипломатов разных времен и культур.
Дипломат – человек, который дважды подумает, прежде чем ничего не сказать.
А теперь немного о психологии этих людей. Однажды Константин Мелихан сказал, что «дипломат – это человек, к которому приходишь с одним вопросом, а уходишь – с тремя». Жизнь подтверждает точность этих слов.
В первый раз автору этих строк пришлось общаться с профессиональным дипломатом, когда возникла необходимость кое-что выяснить. Дипломат был в прошлом чрезвычайным и полномочным послом и вел себя соответственно статусу – воспитанно, корректно, предупредительно и вообще безупречно, не говоря уже о скромном обаянии, присущем людям его публичной профессии, за которой скрывается совсем другое.
О том, что скрывается за публичностью, мне узнать не пришлось, да я в тот момент и не особо стремилась: меня больше занимала судьба одного эмигранта, известной творческой личности. Вопрос, адресованный дипломату, был простой и совершенно безобидный: «Помните ли вы такого артиста?»
Но невинный вопрос вызвал настороженную реакцию и нервическое беспокойство. Интервьюируемый посол сделал все, чтобы реакция осталась незаметной, и ему это почти удалось. Только в глазах появилось странное выражение – стеклянное какое-то. На мгновение посол словно впал в какую-то лирическую задумчивость, а потом молвил:
– Нет, сожалею, но я его не помню. Эта фамилия мне неизвестна.
Вообще-то эта фамилия была известна на рубеже 60—70-х годов каждому, кто проживал в нашей стране, потому что речь идет о человеке, который нередко завершал праздничные кремлевские концерты… Прямой и отрицательный ответ как будто ставит точку на всем интервью, но, когда человек разочарован, он начинает настаивать:
– Не может быть, чтобы вы не помнили. Приезд этого артиста в страну произошел через две недели после вашего назначения. Тогда все об этом говорили.
При этом мне думалось: «Ну как же так? Ведь ситуация-то была для нашего государства скандальная. Все СМИ брали интервью у артиста, получившего убежище. Его фото красовались повсюду, ему предстоял гастрольный тур по стране. Ну не мог же посол не знать о таком».
– А я не помню, – повторил посол, хотя с тех пор прошло уже больше сорока лет, а тех людей уже давно нет в живых.
