Сейди сразу согласилась помочь мне с организацией мемориального собрания. Последние две недели этого жаркого августа мы ездили по городу, составляя список выступающих. Я подрядил Майка Кослоу прочитать притчу, в которой шла речь о добродетельной жене, а Эл Стивенс вызвался рассказать историю — сам я от Мими ее не слышал — о том, как она придумала название «Вилорог-бургер» его
В этот период мы с Сейди не целовались, не держались за руки, не смотрели друг другу в глаза, а если наши взгляды и встречались, то на короткие мгновения. Она не говорила ни о неудачном замужестве, ни о причинах, побудивших ее перебраться в Техас из Джорджии. Я молчал о романе и моем выдуманном прошлом. Мы говорили о книгах. Мы говорили о Кеннеди, внешнюю политику которого она полагала шовинистической. Мы обсуждали зарождавшееся движение борьбы за гражданские права. Я рассказал ей о доске, переброшенной через ручеек на дне оврага за автозаправочной станцией «Хамбл ойл» в Северной Каролине. Она рассказала, что видела такие же туалеты для цветных в Джорджии, но верила, что их дни сочтены. Она предполагала, что обучение в одной школе черных и белых неизбежно, но, вероятно, не раньше середины семидесятых. Я заверил ее, что все произойдет раньше благодаря активным действиям нового президента и его младшего брата, занявшего пост генерального прокурора.
Она фыркнула.
— У тебя больше доверия к этому улыбающемуся ирландцу, чем у меня. Скажи мне, он когда-нибудь стриг волосы?
Мы стали друзьями — не любовниками. Иногда она обо что-то спотыкалась (в том числе и о свои ступни, достаточно большие), и дважды я ее ловил, но первый раз получился самым памятным. Иногда она заявляла, что
— Я буду жалеть, что нельзя прийти сюда в старых джинсах и развалиться на скамейке, — как-то сказала она. Примерно за неделю до начала учебного года. — В учительских всегда такая
— Придет день, когда все переменится. Курение запретят на территории школы, как для учителей, так и для учеников.
Сейди улыбнулась. У нее это получалось хорошо, спасибо пухлым и ярким губам. И джинсы, должен отметить, отлично на ней сидели. Само собой — длинные,
— Общество, освободившееся от сигарет. Негритянские и белые дети, обучающиеся бок о бок в полной гармонии… Неудивительно, что ты пишешь роман. У тебя чертовски богатое воображение. Что еще ты увидел в своем хрустальном шаре, Джордж? Ракеты, летящие к Луне?
— Конечно, но, вероятно, чуть позже десегрегации. Кто тебе сказал, что я пишу роман?
— Миз Мими. — Сейди затушила окурок об одну из шести пепельниц-урн. — Она сказала, что роман хороший. И раз уж речь зашла о миз Мими, думаю, нам надо вернуться к работе. Мы ведь почти закончили с фотографиями?
— Да.
— Ты уверен, что слайд-шоу под мелодию из «Вестсайдской истории» не будет очень уж сентиментальным?
Я думал, что ничего сентиментальнее слайд-шоу под «Где-то» быть не может, но, по словам Эллен Докерти, речь шла о любимой песне Мими.
Я поделился этим с Сейди, и она рассмеялась.
— Я не очень хорошо ее знала, но на нее это совершенно не похоже. Может, это любимая песня Элли?
— Теперь, раз уж ты упомянула об этом, я думаю, что так оно и есть. Послушай, Сейди, хочешь пойти на футбол в пятницу? Показать деткам, что ты уже здесь, до того, как в понедельник начнутся занятия.
— Я с удовольствием. — Тут она замялась в некотором смущении. — Если только у тебя не возникнет никаких идей. Я еще не готова для свиданий. Может, еще долго не буду готова.
— Я тоже. — Она, вероятно, думала о своем бывшем, я же — о Ли Освальде. Скоро он вновь получит американский паспорт, после чего останется только добыть советскую выездную визу для жены. — Но друзья иногда могут вместе пойти на футбол.
— Это точно, могут. И мне нравится ходить с тобой, Джордж.
— Потому что я выше тебя.
Она игриво стукнула меня в плечо, совсем как старшая сестра.
— Совершенно верно, дружище. Ты мужчина, на которого я могу смотреть снизу вверх.
На этой игре практически
