Она чуть сжала мне правую руку и, словно мысль сыграла роль стартера, снова закружилась, как пропеллер, в обратную сторону, ее волосы так и летели, становясь то красными, то синими в лучах прожекторов. Я услышал, как несколько девушек ахнули. Я поймал Сейди и нагнулся, держа ее на руке, перенеся вес на одну ногу, надеясь, что колено выдержит. Оно выдержало.
Я распрямился. Она со мной. Подалась назад. Потом пришла ко мне. Мы танцевали под разноцветными огнями.
Танец — это жизнь.
Танцы закончились в одиннадцать, но на подъездную дорожку к дому Сейди мой «санлайнер» свернул только в четверть первого воскресного утра. Никто никогда не скажет вам, что те, кто приглядывают за порядком на подростковых танцевальных вечерах, сначала должны удостовериться, что все уехали, и лишь после этого запереть двери.
По пути к дому Сейди мы по большей части молчали. Хотя Дональд ставил еще несколько искушающих быстрых мелодий в исполнении больших оркестров и детки уговаривали нас станцевать свинг, мы отказались. Один раз запоминается, но два могут оставить неизгладимый след. А это не очень хорошо в маленьком городке. Однако для меня неизгладимый след уже остался. Я не мог не думать о том, как держал Сейди в объятиях, о ее быстром дыхании на моем лице.
Я заглушил двигатель и повернулся к ней.
Но я не услышал от нее ни первого, ни второго. Она вообще ничего не сказала. Просто смотрела на меня. Волосы падали на плечи. Две верхние пуговички мужской оксфордской рубашки она расстегнула еще в зале. Сережки блестели. Мы потянулись друг к другу, сначала осторожно, потом крепко обнялись. Начали целоваться, но не просто целоваться. Набросились друг на друга, как голодные набрасываются на еду, а мучимые жаждой — на воду. Я ощущал ее духи, и свежий пот, пробивающийся сквозь аромат духов, и слабый, но все-таки резкий привкус табака на ее губах и языке. Ее пальцы скользили по моим волосам, мизинчик на мгновение забрался в ушную раковину, отчего по телу побежала дрожь, потом руки сомкнулись на моей шее. Большие пальцы двигались и двигались, поглаживали часть затылка, в другой жизни заросшую волосами. Моя рука оказалась у нее под грудью, потом охватила мягкую округлость, и Сейди прошептала:
— Ох, спасибо, я уже испугалась, что упаду.
— Не стоит благодарностей. — Я мягко сжал грудь.
Мы обнимались минут пять, дыхание учащалось. Ласки становились все более смелыми. Лобовое стекло «форда» запотело. Потом она оттолкнула меня, и я увидел, что щеки у нее мокрые. И когда, во имя Господа, она расплакалась?
— Джордж, извини. Я не могу. Очень боюсь. — Сарафан задрался чуть ли не до пупа, открывая резинки пояса, подол комбинации, кружева трусиков. Она стянула его к коленям.
Я догадался, что причина в ее замужестве, и, пусть семейный корабль пошел ко дну, это имело значение — на дворе была середина двадцатого столетия, а не начало двадцать первого. А может быть, ее смущали соседи. Дома стояли темные, скорее всего их обитатели крепко спали, но кто мог знать наверняка? В маленьких городах любили посплетничать о новых священниках и учителях. Как выяснилось, в своих предположениях я ошибся, но, думаю, по-другому и быть не могло: тогда я практически ничего не знал о ее прошлом.
— Сейди, если ты чего-то не хочешь, то не должна этого делать. Я не…
— Ты не понимаешь. Дело не в том, что не хочу. Мне страшно не поэтому. Просто я никогда этого не делала.
Прежде чем я успел что-то сказать, она выскочила из машины и побежала к дому, на ходу роясь в сумочке в поисках ключа. И не оглянулась.
Домой я приехал без двадцати час, доковылял от гаража до дома той самой походкой «яйца свело». Едва успел зажечь свет на кухне, как зазвонил телефон. 1961 год на сорок лет отстоял от появления определителя номера, но только один человек мог позвонить мне в столь поздний час, после такого вечера.
— Джордж? Это я. — Вроде бы голос звучал ровно, но заметно осип. Она плакала. Судя по голосу, рыдала.
— Привет, Сейди. Ты не дала мне шанса поблагодарить тебя за прекрасный вечер. И во время танца, и после.
— Я тоже хорошо провела время. Так давно не танцевала. Я боюсь сказать тебе, с кем я училась танцевать линди.
— Что ж, я учился со своей бывшей. Догадываюсь, что ты училась со своим мужем, с которым разбежалась. — Только догадываться мне не пришлось: я уже начал соображать, что к чему. Удивлять это меня перестало, но если бы я сказал, что начал привыкать к тому, как сверхъестественным образом одно складывается с другим, то солгал бы.
— Да, — бесстрастным тоном ответила она. — С ним. Джоном Клейтоном из саваннских Клейтонов. А
— И как долго продолжалась ваша семейная жизнь?
