Так как Эллен Докерти исполняла обязанности директора, а когда в январе соберется школьный совет, ее утвердят в этой должности полностью. Других кандидатур не было.
— Нет, и не узнает. Не от меня, по крайней мере. Мне кажется, ей этого не следует знать. — Он встал. — Но есть один человек, который
— Да, — ответил я, и Дик кивнул так, словно это решало все.
Хотелось мне, чтобы так это и было.
10
Благодаря Дику Симонсу Сэйди, в конце концов, узнала, что это такое — заниматься любовью после заката солнца. Когда я спросил у нее, как ей это, она ответила, что чудесно.
— Но еще больше я заведомо предвкушаю, как проснусь утром рядом с тобой. Ты слышишь ветер?
Конечно. Тот ухал филином под карнизами.
— Тебе от этих звуков делается спокойнее?
— Да.
— Я сейчас кое-что скажу, у меня есть надежда, что ты из-за этого не испытаешь неудобство.
— Скажи.
— Мне кажется, я в тебя влюбилась. Возможно, это просто секс. Я слышала, что люди часто так ошибаются, но не думаю.
— Сэйди?
— Да? — она старалась улыбнуться, но выглядела оробевшей.
— Я тебя тоже люблю. И тут нет ни «может», ни ошибки.
— Слава Богу, — произнесла она и прижалась еще теснее.
11
Во время нашего второго визита в «Кендлвудские Бунгало» она готова была говорить о Джонни Клейтоне. «Только выключи свет, хорошо?»
Я сделал, как она просила. Пока рассказывала, она выкурила три сигареты. Под конец она уже рыдала, хотя, вероятно, не из-за болезненных воспоминаний, а скорее от неловкости. Для большинства из нас, я думаю, легче признать, что мы делали что-то плохо, чем то, что где-то мы оказались дураками. Нет, с ней было не совсем так. Целый мир отличий пролегает между глупостью и наивностью и, как и большинство добропорядочных девушек среднего класса, которые вступали в период зрелости в сороковых-пятидесятых годах, Сэйди не знала почти ничего о сексе. Она сказала, что фактически ни раза не видела пениса, пока не посмотрела на мой. Как-то, мельком ей приоткрывался пенис Джонни, но, как она рассказала, если муж замечал ее направленный туда взгляд, он хватал ее за лицо и отворачивал его с такой цепкостью, что всего-лишь какое-то мгновение оставалось до боли.
— Но это всегда было
Джон Клейтон походил из обычной религиозной семьи, ничего фанатичного за ними не усматривалось. Был милым, здравомыслящим и внимательным. Не чемпион мира по чувству юмора (почти совсем его не было, если точнее), но, как казалось, он боготворил Сэйди. Ее родители боготворили
— Единственная вещь, которая меня беспокоила перед замужеством, это его навязчивая аккуратность, — сказала Сэйди. — Все его книжки стояли в азбучном порядке, и если какую-то случалось переставить, он очень расстраивался. Он нервничал, если хоть одна из них была взята с полки — это чувствовалось, возникало напряжение. Он брился трижды на день и все время мыл себе руки. Если кто-то с ним поручкается, он извиняется и быстрей бежит в ванну, чтобы как можно скорее их помыть.
— А также комбинация цветов одежды, — добавил я. — Той, что на нем одета, и той, что в шкафу, и горе тому, кто что-то там передвинет. Он упорядочивал вещи в кладовке в азбучном порядке? Или вставал иногда посреди ночи, чтобы проверить, отключены ли печные конфорки, замкнута ли дверь?
Она перевернулась ко мне, глаза широко раскрыты, удивленные во тьме. Приветливо скрипела кровать; скулил ветер; дребезжало ослабленное оконное стекло.
— Откуда ты это знаешь?
— Это обсесивно-компульсивное расстройство, или коротко ОКР. Невроз навязчивых состояний. Говард…— я замолчал.
— Да вообще-то нет, не бил, не толкал. Один раз, было, хлопнул по лицу, вот и все. Но человек может сделать человеку больно и другим способом, разве нет?
— Да.
— Мне некому было об этом рассказать. Понятно, что не матери. Знаешь, что она мне сказала в день моей свадьбы? Что если я произнесу полмолитвы перед тем и полмолитвы во время того, все будет хорошо.
