11/22/63 полностью

Однако между четырьмя дня и шестью вечера по всей улице звучали голоса мамочек, которые воплями загоняли своих чертовых чад домой делать уроки, а потом голоса пап, которые, возвращаясь домой, кричали на своих жен, вероятно потому, что не на кого больше было кричать. Большинство жен отвечали им тем же самым. Папы-пьяницы начинали прибывать где-то около восьми, а настоящий шум поднимался ближе к одиннадцати, когда уже или бары закрывались, или деньги были на исходе. Тогда я слышал, как громыхает дверь и бьется стекло, как звучат вопли боли, когда какой-нибудь пьяница метелит свою жену или детей, или и ее, и их сразу. Часто за моими закрытыми шторами мелькали красные вспышки, это прибывали копы. Пару раз звучали выстрелы, кто-то, может, стрелял в небо, а может, в кого-то другого. А как-то утром, выйдя забрать газету, я увидел женщину, вся нижняя половина лица которой была в уже запекшейся крови. Она сидела на обочине перед домом в четырех номерах от моего, пила из жестянки «Одинокую звезду». Я уже чуть ли не пошел к ней предложить помощь, хотя и понимал, что мне не следует ввязываться в жизнь этого беспомощного рабочего квартала. Но тут она заметила, что я на нее смотрю, и выставила мне средний палец. Я вернулся в дом.

Сюда не появлялись посланницы «Приветственного фургона»[492], ни одна женщина с именем на подобие Маффи или Баффи не спешила отсюда на собрание «Малой лиги»[493]. Чего было в достатке на Мерседес-стрит, так это времени на раздумья. На тоску по моим друзьям в Джоди. На тоску по моей работе, которая перед тем отвлекала мои мысли от дела, ради выполнения которого я сюда прибыл. На то, чтобы осознать, что учительство служило мне не просто способом убийства времени; оно радовало мой ум так, как это может делать только небезразличная тебе работа, когда ты чувствуешь, что в твоих силах действительно что-то изменить к лучшему.

Там даже хватало времени на то, чтобы пожалеть мой когда-то такой нарядный «Санлайнер». Кроме неработающего радиоприемника и стука клапанов, он теперь подвывал и стрелял заржавевшей выхлопной трубой, а на лобовом стекле красовалась трещина от камешка, который угодил туда из-под одного нагруженного асфальтом самосвала. Я перестал его мыть, и теперь — грустно сказать — его внешность вполне отвечала другим зачуханым транспортным средствам на Мерседес-стрит.

А большую часть моего времени занимали мысли о Сэйди.

«Вы разбиваете сердце этой молодой женщине», — сказала тогда Элли Докерти, и мое также не чувствовало в полном порядке. Мысль о том, чтобы выложить все Сэйди, посетила меня одной ночью, когда я лежал без сна, слушая пьяную ссору по соседству: «Ты самая виновата, это ты виноват, да пошла ты на хер». Я отмел напрочь эту идею, но на следующую ночь она возвратилась ко мне вновь, с обновленными потугами. Мне привиделось, что я сижу за столом на кухне у Сэйди, пью кофе в щедром потоке предзакатного света, который наискосок льется через окно над краниками мойки. Мы спокойно говорим. Я говорю ей, что на самом деле меня зовут Джейкоб Эппинг, что на самом деле я появлюсь на свет только через четырнадцать лет, что я прибыл из 2011 года через трещину во времени, которую мой покойный друг Эл Темплтон называл кроличьей норой.

Как мне убедить ее в этом? Рассказом о том, что один американский перебежчик, который разочаровался в России, вскоре возвратится сюда со своей русской женой и маленькой дочкой и начнет жить в доме, который стоит напротив того, где теперь живу я? Рассказом о том, что «Техасцы Далласа» — еще не «Ковбои», еще не «Команда Америки» — этой осенью побьют «Хьюстонских нефтяников» со счетом 20-17 в двойное дополнительное время[494]? Смешно. Но что другое я знал о ближайшем будущем? Немного, поскольку не имел времени на его изучение. Многое я знал об Освальде, но и то не все.

Она решит, что я сошел с ума. Я могу напеть ей слова десятка популярных песен, которые еще не созданы, и она все равно будет считать меня сумасшедшим. Заподозрит, что я сам их выдумал — разве я не писатель, в конце концов? А если предположить, что она поверит мне? Хочу ли я ввергнуть ее в акулью пасть вместе с собой? Не достаточно ли уже и той опасности, когда в августе она вернется в Джоди, а Джон Клейтон, который может оказаться отголоском Фрэнка Даннинга, к тому времени уже будет разыскивать ее там?

«Достаточно уже, убирайся прочь!» — закричала на улице женщина, и в направлении Винскот-роуд газанул автомобиль. Через щель между моих закрытых штор промелькнул луч света, мельком мазнув по стене.

«ХУЙЛО!» — заверещала она вслед, на что немного поодаль другой мужской голос проревел: «Идите-ка отсосите у меня, мисс, мо’, это вас успокоит».

Такой была жизнь на Мерседес-стрит летом 1962-го.