— Не хочу я становиться миллионером, — возразил мальчик. — Я хочу себе только ружжо 22- го калибра, чтобы стрелять крыс под дамбой, как мой друг Хэнк.
— Ты, продавая их газеты, зарабатываешь пенни; они же зарабатывают доллары, продавая твой пот и пот миллионов ребят, таких, как ты. Свободный рынок никакой не свободный. Тебе нужно заниматься самообразованием, мальчик. Я сам так делал и начал, когда еще был где-то твоего же возраста.
Ли устроил юному газетчику из «Грит» десятиминутную лекцию о бедствиях капитализма, пересыпая свое выступление цитатами из Маркса. Мальчик терпеливо его выслушал, а потом спросил:
— Так вы подпишитесь на мою газету?
— Сынок, ты разве не слышал, что я тебе только что объяснял?
— У вас стесненные обстоятельства? Почему же вы сразу об этом не сказали?
— Я тебе как раз старался объяснить,
— Черт побери! Я бы успел еще три дома обойти, а теперь должен возвращаться домой, так как скоро уже начинается для меня запрещенное время[524]!
— Удачи, — простилась с ним Марина.
Скрипнула на старых навесах парадная дверь, а потом шарахнула, закрывшись (слишком они были ветхими, чтобы бухнуть). Упала продолжительная тишина. А потом Ли произнес сухо:
— Ты видишь. Вот с чем мы имеем дело.
Вскоре лампа была выключена.
13
Мой новенький телефон по-большей части молчал. Раз позвонил по телефону Дик — состоялся недлинный, типа «как дела», разговор, — вот и все. Я себя уверял, что чего-то другого не следует и ожидать. Начались занятия в школе, а первые несколько недель там всегда сплошной кавардак. У Дика были свои хлопоты, так как мисс Элли мобилизовала его с пенсии вновь на службу. Немного покуражившись, как сам мне рассказал, он ей разрешил внести его имя в список подменщиков. Элли не звонила, так как должна была одновременно делать пять тысяч дел и заодно гасить сотен пять мелких пожаров, которые вспыхивали то тут, то там.
Только когда Дик повесил трубку, до меня дошло, что он ни словом не упомянул о Сэйди…и на третий вечер после того, как Ли прочитал свою лекцию мальчику разносчику газет, я решил, что должен с ней поговорить. Я должен был услышать ее голос, даже если она скажет мне:
Как только я потянулся рукой к телефону, как тот зазвонил. Я поднял трубку и произнес (с абсолютной уверенностью):
— Алло, Сэйди. Приветствую тебя, сердце мое.
14
Упало мгновение тишины достаточно продолжительное, чтобы решить, что я ошибся, что сейчас кто-то скажет:
— Как ты догадался, что это я?
Я едва не ответил ей
— Так как весь день думал о тебе, — ответил я.
— Как ты там?
— Я в порядке.
— Да, — ответила она. — Дело сделано. Ты же это имел в виду, Джордж? Сделала ли я это дело?
— Да, вероятно. Как там школа? Как твоя библиотека?
— Джордж, мы так и будем говорить все время или, может, на самом деле начнем говорить?
— Хорошо, — я сел на свой бугристый, неизвестно-кем еще используемый до этого диван. — Давай говорить. Ты в порядке?
— Да, но мне нерадостно. А еще я в таком замешательстве. — Она помолчала, а потом продолжила: — Я работала в «Геррахе», ты, наверное, об этом знаешь. Коктейльной официанткой. И кое с кем там познакомилась.
— О! (
— Да. Очень приятный мужчина. Сказочный. Настоящий джентльмен. Где-то под сорок. Он помощник сенатора-республиканца от Калифорнии, Томаса Кикела[525]. Он администрирует меньшинства в Сенате, Кикел, я имею ввиду, не Роджер, — засмеялась она, тем не менее не так, как смеются над чем-то веселым.
— Мне надо радоваться, что ты познакомилась с кем-то приятным?
— Не знаю, Джордж…а ты
— Нет.
— Роджер красивый, — произнесла она, как вот просто сообщают о какой-то факте, бесцветным голосом. — Он обходительный. Учился в Йельском университете. Знает, как подать девушке хорошую жизнь. И он высокий.
Вторая моя сущность уже больше не могла играть в молчанку.
— Я убить его хочу.
На это она рассмеялась, и мне чуточку стало легче на душе.
— Я об этом рассказываю не для того, чтобы тебя достать, не для того, чтобы сделать тебе больно.
