Тем же утром, когда я наблюдал за Мариной, как она курит на крыльце, в новехоньком «Бьюике» туда приехал Поль Грегори, миловидный мужчина приблизительно одного с Мариной возраста. Он постучал, и Марина — в макияже, который напомнил мне Бобби Джилл, — открыла дверь. Может, учитывая ревнивость Ли, возможно, благодаря заученным еще дома правилам пристойности, урок с ним она провела там же, на крыльце. Урок продолжался почти час. Между ними на своем одеяле лежала Джун и, когда она начинала плакать, они поочередно брали ее на руки. Такое это было милое, бесхитростное зрелище, хотя навряд ли чтобы оно понравилось Ли.
Около полудня подъехал и остановился позади «Бьюика» отец Поля. С ним приехали двое мужчин и две женщины. Привезли продукты. Грегори-старший обнял сына, потом поцеловал Марину в щеку (в ту, что не рапухла). Началась бодрая болтовня, и все по-русски. Младший Грегори потерялся, но обнаружилась Марина: она засияла, как неоновая вывеска. Пригласила гостей в дом. Вскоре они уже сидели в гостиной, пили чай со льдом и говорили. Ладони Марины порхали взволнованными птичками. Джун переходила из рук у руки, с колен на колени.
Я был буквально приворожен. Община русских эмигрантов нашла себе эту девочку-женщину, которая станет их любимицей. А кем другим она могла стать? Молодая, чужестранка в чужой земле, красавица. Конечно, эта красавица замужем за чудовищем — недружелюбным молодым американцем, который ее бьет (что плохо) и горячо верит в ту систему, которую эти люди выше среднего класса не менее горячо ненавидят (что еще хуже).
Тем не менее Ли принимал их продукты, лишь изредка взрываясь раздражением, но когда они привозили что-то существеннее — новую кровать, яркую розовую колыбель для ребенка, — он принимал и это. У него была надежда, что эти россияне вытянут его из той дыры, в которой он оказался. Но не любил их, а к тому времени, когда в ноябре 1962-го перевез свою семью в Даллас, он должен был уже понимать, что на его чувство к ним они отвечают ему искренней взаимностью. А чего бы им его любить, мог думать он. Он идеологически чист. А они предатели, которые покинули Мать-Россию, когда она стояла на коленях в 1943-м, те, кто лизали сапоги немцам, а потом, когда закончилась война, убежали в Соединенные Штаты, где быстро набрались Американского Духа... который для Освальда означал бряцанье оружием, угнетение меньшинств, эксплуатацию рабочих, то есть был завуалированным фашизмом.
Кое-что из этого я узнал из Эловых заметок. Большинство из этого разыгрывалось у меня перед глазами на сцене через дорогу, ну, и еще кое-какие выводы я сделал из единственного важного разговора, который подслушала и записала моя начиненная жучком лампа.
10
Под вечер 25 августа, в субботу, Марина оделась в красивое голубое платье и упаковала Джун в вельветовый комбинзончик с цветочной аппликацией впереди. Ли вышел из спальни с кислой миной на лице, одетый в свой, похоже, что единственный, костюм. Это был довольно смешной шерстяной комплект, который могли пошить только в России. Вечер был душный, и я вообразил себе, каким Ли станет мокрым, хотя выкручивай, в конце. Они осторожно спустились по ступенькам с крыльца (поломанную так и не было отремонтировано) и отправились на автобусную остановку. Я сел в свою машину и поехал на угол Мерседес-стрит и Винскот-роуд. Оттуда я увидел, как они стоят возле полосатого телефонного столба и ругаются. Большое чудо. Подъехал автобус. Освальды сели в него. Я поехал следом, наблюдая, как когда-то делал это в Дерри, следя за Фрэнком Даннингом.
Они вышли из автобуса посреди жилой застройки в одном из северных районов Далласа. Я поставил машину и наблюдал за ними, как они дошли до небольшого, но красивого деревянного домика с цоколем из дикого камня в стиле Тюдор. В полумгле кротко светили каретные фонари в конце дорожки. На
Марина подтолкнула Ли впереди себя и показала на звонок. Ли позвонил. Вышли Питер Грегори с сыном, Джун потянулась к Полю, и молодой человек со смехом взял ее на руки. Как только Ли это увидел, у него скривились книзу уголки губ.
Вышел еще один мужчина. Я узнал его, он был в той группе, которая приезжала в день первого урока русского языка Поля Грегори, и потом еще раза три-четыре посещал дом Освальдов, привозя продукты или игрушки для Джун или и то, и другое вместе. Я догадывался, что его зовут Джордж Бухе (итак, вновь Джордж, прошлое гармонизируется разнообразными способами) и, хотя ему уже было под шестьдесят, я также догадывался, что он серьезно западает на Марину.
