Из детской спальни вышла Марина с Джун на руках. Увидев Бухе, она радостно вскрикнула, поблагодарив его за манеж и за, как это она назвала на своем неуверенном английском, «детские гуляточки». Бухе отрекомендовал худого мужчину Лоренсом Орловым — полковник Лоренс Орлов, к вашим услугам, — а де Мореншильда «другом всей русской общины».
Бухе и Орлов на полу посреди комнаты занялись установкой манежа. Марина стояла рядом с ними, щебеча что-то по-русски. Орлов, как и Бухе, похоже, глаз не мог оторвать от молодой русской матери. Марина была одета в блузку с рюшами и шорты, под которыми ее ноги казались бесконечно длинными. Улыбка Ли увяла. Он возвращался к привычно присущей ему пасмурности.
Вот только сделать этого ему не позволил де Мореншильд. Он заметил и подобрал книжку, которую перед тем читал Ли.
— Чтобы познать собственного врага, — ответил Ли, и когда де Мореншильд взорвался хохотом, улыбка вновь вернулась на лицо Ли Освальда.
— И что ты почерпнул из этого
Определенная струна зазвенела в моей душе, когда я прослушивал записанную пленку. Я дважды перематывал ее назад к этой фразе, пока меня осенило: почти точно такими же словами Мими Коркоран когда-то спрашивала у меня о
— Думаю, она сама проглотила отравленную наживку, — ответил Освальд. — А теперь зарабатывает деньги, продавая ее другим людям.
— Именно так, друг мой. Никогда не слышал лучшего определения. Настанет день, когда Ренди всего мира будут давать ответ за свои преступления. Ты веришь в это?
— Я это знаю, — ответил Ли. Это у него прозвучало безапелляционно.
Де Мореншильд похлопал по дивану.
— Садись рядом. Я хочу услышать о твоих приключениях на моей родине.
Но cначала к Ли и де Мореншильду с чем-то обратились Орлов и Бухе. Начался бодрый разговор по-русски. Ли выглядел растерянным, но когда де Мореншильд сказал ему что-то, также по-русски, Ли кивнул и бросил несколько слов Марине. То, как он махнул рукой на дверь, ясно дало понять смысл:
Де Мореншильд перебросил Бухе ключи от своей машины, но тот их не поймал. Он схватил их только с грязного зеленого ковра, на что де Мореншильд с Ли обменялись веселыми взглядами. Потом они поехали, Марина с ребенком на руках в похожем на корабль «Кадиллаке» де Мореншильда.
— В конце концов, мы обрели покой, друг мой, — сказал де Мореншильд. — А мужчины пусть потрусят своими кошельками, что тоже хорошо, не так ли?
— Я уже устал от того, что они только и делают, что трясут кошельками, — сказал Ли. — Рина начала забывать, что мы приехали в Америку не для того, чтобы только купить проклятый холодильник и кучу одежды.
Де Мореншильд отмахнулся:
— Это всего лишь крупицы пота с загривка капиталистического хряка. Мужик, разве тебе не опостылело жить в этом депрессивном свинюшнике?
Ли на это заметил:
— А что мн’е и где све’ит, кроме как здесь?
Де Мореншильд хлопнул его по спине с такой силой, что едва не смел этого хрупкого парня с дивана.
— Не переживай! За все, что на тебя валится сейчас, ты отплатишь в тысячу крат потом. Разве не в это ты веришь? — А когда Ли кивнул: — А теперь скажи мне, товарищ, как обстоят дела в России — я могу называть тебя товарищем, или ты отбрасываешь такую форму обращения?
— Зовите, как вам угодно, лишь бы не забывали звать обедать, — ответил Освальд, хохоча. Я увидел, что он раскрывается перед де Мореншильдом, как цветок после продолжительных дождей раскрывается к солнцу.
Ли заговорил о России. Рассказывал он пафосно. Мне неинтересно было слушать в его исполнении многословный рэп о том, как коммунистические бюрократы извратили прекрасные довоенные идеалы социалистической страны (большие сталинские чистки тридцатых он обошел). Не взволновало меня также его заявление, что Никита Хрущев идиот; и тут в любой парикмахерской или в будке чистильщика обуви можно услышать такую же пустую болтовню об американских лидерах. Возможно, через четырнадцать месяцев Освальду и было предназначено изменить ход истории, но от того он не был менее скучным.
Что меня интересовало, так это то, как его слушал де Мореншильд. Он это делал, как это делают самые прекрасные, самые сочувствующие в мире люди, которые всегда своевременно вставляют уместные вопросы, никогда не отвлекаются, не отводят своих глаз от лица собеседника, даря тому возможность ощутить себя наиболее осведомленной, красноречивой, интеллектуально непересекающейся личностью на планете. Это, вероятно, впервые кто-то таким образом слушал Ли.
— Я усматриваю только одну надежду для социализма, — закончил Ли, — и это Куба. Там революция еще в чистоте. Когда-то я надеюсь попасть туда. Мог бы принять тамошнее гражданство.
Де Мореншильд почтенно кивнул.
