— Президент Кеннеди преимущественно нравится ББА. Ты знаешь, что у меня есть ввиду под ББА? Могу тебя заверить, эту штуку хорошо знает та бешеная ласка, которая написала книжку
Ли явно встревожился.
— Но у Фиделя есть надежный друг, Россия, — не переставая ходить, продолжил де Мореншильд. — Это не та Россия, о которой мечтал Ленин — или ты или я, — но у нее есть собственные причины, чтобы выступить бок о бок с Фиделем, если Америка вновь решится на вторжение. Вот попомнишь мои слова: Кеннеди на это готов и попробует очень скоро. Он прислушается к Лемею. Прислушивается к Даллесу и Энглтону из ЦРУ[538]. Ему нужен только удобный повод, и тогда он нападет, лишь бы показать миру, что у него есть яйца.
Они продолжали говорить о Кубе. Когда возвратился «Кадиллак», его заднее сидение было заставлено продуктами — на вид, их должно было хватить на месяц.
— Черт, — произнес Ли. — Они уже вернулись.
— И мы их радостно встречаем, — ласково сказал де Мореншильд.
— Оставайтесь на ужин, — пригласил Ли. — Из Рины не такая чтоб уж прекрасная кухарка, но...
— Мне нужно ехать. Моя жена нетерпеливо ждет моих впечатлений, и я ей скажу, что они у меня самые лучшие. В следующий раз я привезу ее с собой, ты не против?
— Да, конечно, приезжайте вместе.
Они пошли к двери. Марина стояла возле машины, говоря с Бухе и Орловым, в то время как мужчины доставали из багажника картонные ящики с консервированными продуктами. Тем не менее, она не просто говорила; она одновременно флиртовала, немного. Похоже было, что Бухе готов бухнуться перед ней на колени.
Уже на крыльце Ли сказал что-то о ФБР. Де Мореншильд переспросил у него, сколько раз. Ли показал три пальца.
— Имя одного из агентов Фейн. Этот приходил дважды. Фамилия другого, Гости.
— Смотри им прямо в глаза и ответь на их вопросы! — посоветовал де Мореншильд. — Тебе незачем бояться, Ли, и не только потому, что ты невиновен, а потому, что ты прав!
Теперь и другие на них смотрели... и не только они. Появились девочки-попрыгуньи, они стояли в канаве, которая на нашем конце Мерседес-стрит служила тротуаром. Теперь, когда де Мореншильд получил более широкую аудиторию, он начал провозглашать речь к ней.
— Вы молодой, идеологически целенаправленный человек, мистер Освальд, поэтому они и приходят. Эта банда Гувера! Откуда нам знать, может они и сейчас где-то рядом, откуда-то следят, может, даже из того дома, который напротив!
Де Мореншильд ткнул пальцем в сторону моих закрытых штор. Ли обернулся посмотреть. Я застыл в полутьме, рад, что уже опустил свою звукоулавливающую миску, хотя она и была теперь заклеена черной лентой.
— Я знаю, что они такое. Разве не они и их кузены из ЦРУ уже немало раз посещали меня, стараясь взять на испуг, чтобы я доносил им на моих друзей россиян и латиноамериканцев? Разве не они после войны называли меня скрытым нацистом? Не они разве заявляли, якобы я заплатил
Девочки-попрыгуньи смотрели на него с разинутыми ртами. Марина тоже. Только разогнавшись, де Мореншильд сметал все со своего пути.
— Будь храбрым, Ли! Когда они придут, выступи вперед! Покажи им так! — Он схватил себя за рубашку и рванул нараспашку. Сыпанули пуговицы, стуча по крыльцу. Попрыгуньи-девочки охнули, очень шокированные, чтобы захохотать. В отличие от большинства американцев того времени, де Мореншильд не носил нижней майки. Кожа у него была цвета красного дерева. Жирные сиськи свисали на дряблые мышцы. Он ударил себя правым кулаком в грудь над левым соском.
— Скажи им: «Здесь мое сердце, и сердце мое чистое, и сердце мое отдано моему делу!» Скажи им: «Даже если Гувер вырвет у меня из груди мое сердце, оно все равно будет биться, и тысяча других сердец будет биться с ним в едином ритме! А потом и десять тысяч. А потом сто тысяч. А потом миллион!»
