— Врач говорит, на следующее лету все следы исчезнут, — сказала она. — Он называет меня самой быстровыздоравливающей своей пациенткой. Благодаря вам.
— Я получил роль в
— Выбор сугубо по фактуре, — сказал я. — Берегись таких летающих тортов.
Увидев, как он в одном из перерывов говорит с лидером бэнда, я уже точно знал, что будет дальше. Когда музыканты вновь появились на сцене, певец объявил: «Я получил особый заказ. Есть среди публики Джордж Эмберсон и Сэйди Данхилл? Джордж и Сэйди? Подойдите сюда, Джордж и Сэйди, а ну-ка поднимайтесь со свои насестов на ноги».
Мы шли к сцене через бурю аплодисментов. Сэйди смеялась, вся покрасневшая. Показала Майку кулак. Он улыбался. С его лица уплывал мальчик; вместе с тем в нем проявлялся мужчина. Немного неловко, но уже проявлялся. Певец счетом задал ритм, и духовая секция качнула тот мотив, который до сих пор звучит в моих снах.
Я протянул к ней руки. Она покачала головой, вместе с тем начав потихоньку покачивать бедрами.
— Ну-ка, возьмите его за руки, мисс Сэйди, — крикнула Бобби Джилл. — Покажите же нам ту штуку!
Присоединилась толпа:
Она сдалась и взяла меня за руки. Мы танцевали.
4
В полночь бэнд завел «Давным-давно» — в другой, в отличие от прошлого года, аранжировке — и книзу поплыли воздушные шары. Всюду вокруг нас пары обнимались, целовались. И мы тоже.
— Счастливого Нового года, Джо…— она отшатнулась от меня, нахмурившись. — Что случилось?
Мне на мгновение привиделось Техасское хранилище школьных учебников, тот безобразный кирпичный куб с глазами-окнами. Настал год, когда это здание превратится в американскую легенду.
— Джордж?
— Просто спину вдруг, будто инеем обсыпало, — ответил я. — С Новым годом.
Я потянулся ее поцеловать, но она на мгновение удержала меня.
— Это уже близко, правда? То, ради чего ты прибыл сюда?
— Да, — сказал я. — Но не сегодня. Эта ночь целиком принадлежит нам. Итак, целуй меня, сердце мое. И танцуй со мной.
5
В конце 1962-го и в начале 1963 года я жил двумя жизнями. Одна хорошая была в Джоди и в Кендлвуде, что рядом с Килином. Другая была в Далласе.
Ли с Мариной вновь сошлись. Первой их остановкой в Далласе стала лачуга на углу Западной Нили-стрит. Переехать туда им помог де Мореншильд. Джордж Бухе не появлялся. А также никто из других русских эмигрантов. Ли их всех отшил.
Потрепанный дом из красного кирпича под №604 на Элсбет-стрит был разделен на четыре или пять квартир, набитых беднотой, которая тяжко работала, сильно пила и продуцировала орды сопливых, визгливых детишек. По сравнению с этим жильем, квартира Освальдов на Мерседес-стрит казалась вполне приличной.
Я не нуждался в электронном оборудовании, чтобы отслеживать ухудшение их семейных отношений; Марина продолжала носить шорты даже после того, как в воздухе похолодало, словно попрекая его своими синяками. И своим сексуальным видом, конечно. Обычно между ними была коляска, в которой сидела Джун. Она больше не плакала во время их скандальных матчей, только смотрела, посасывая соску или палец.
Как-то в ноябре 1962-го я, возвращаясь из библиотеки, увидел, как Ли и Марина стоят и кричат один на другого на углу Элсбет-стрит и Западной Нили. Несколько человек (большей частью женщин в эту пору дня) вышли на свое крыльцо посмотреть. Джун сидела в коляске, завернутая в мохнатое розовое одеяло, забытая, тихая.
Ругались они по-русски, но последний аргумент в диспуте был достаточно понятным по выставленному пальцу Ли. На Марине была прямая черная юбка — я не знаю, называли ли уже тогда, такие юбки «карандашами» — и зиппер у нее с левой стороны был полураскрытый. Вероятно, просто ползунок застрял в ткани, но слыша, каким воплем зашелся Ли, можно было подумать, что она таким способом подцепляет себе мужнин.
Она откинула назад волосы, показала на Джун, потом махнула рукой в сторону дома, в котором они сейчас жили — забитые водосточные трубы сочатся черной водой, мусор и пивные жестянки разбросаны на лысой передней лужайке — и закричала на него по-английски:
— Ты говорить счастливая жизнь, а потом привезти жену и ребенка в этот
