Он вспыхнул до самых корней волос, сцепив руки у себя на впалой груди так, словно прибил их там, чтобы не наделали вреда. Ему бы это удалось — по крайней мере, на этот раз, — если бы она не рассмеялась, не покрутила пальцем себе возле уха в жесте, который понятен людям любой культуры. Она начала отворачиваться. Он одернул ее назад, толкнув коляску, едва не перевернув. А потом влепил Марине. Она упала на потресканный тротуар, заслоняя ладонями лицо, когда он склонился над ней.
— Нет, Ли, нет! Нет бить меня больше!
Он ее не ударил. При этом он одернул ее на ноги и встряхнул. У нее дернулась голова.
— Ты! — скрипучий голос прозвучал слева. Я вздрогнул. —
Это была пожилая женщина с ходунками. Она стояла у себя на крыльце в розовой байковой ночной рубашке и накинутом поверх нее ватном жакете. Ее седые волосы торчал прямо вверх, заставив меня вспомнить двадцатитысячевольтовый перманент Эльзы Ланчестер из «Невесты Франкенштейна»[556].
— Тот мужчина бьет ту женщину! Ну-ка иди-ка туда и положи этому конец!
— Нет, мэм, — сказал я. Голосом неуверенным. Хотел еще было добавить
— Ты трус, — сказала она.
Он поволок ее по тротуару за собой одной рукой, второй толкая коляску. Старуха кинула на меня последний сокрушительный взгляд и заковыляла в свой дом. Тоже самое сделали остальные зрители. Шоу закончилось.
Уже попав в свою гостиную, я настроил бинокль на кирпичный дом-чудовище, который торчал по диагонали от меня. Через две часа, уже когда я был готов прекратить наблюдение, там появилась Марина с маленьким розовым чемоданом в одной руке и завернутым в одеяло ребенком во второй. Обидную юбку она сменила на слаксы и одела на себя, как показалось, два свитера — погода поворачивалась на холод. Она поспешно отправилась по улице, несколько раз оглянувшись через плечо, нет ли там Ли. Когда и я убедился, что он ее не преследует, вслед за ней пошел я сам.
Она прошла четыре квартала, дойдя к автомойки на Западной Девис-стрит, и оттуда позвонила по телефону. Я сидел на противоположной стороне улицы с раскрытой перед лицом газетой. Через двадцать минут прибыл верный старик Джордж Бухе. Она с запалом заговорила с ним. Он повел ее к пассажирской стороне автомобиля и открыл для нее дверцу. Она улыбнулась и клюнула его в уголок губ. Я уверен, он высоко ценил и то, и другое. Потом он сел за руль и они отъехали.
6
Тем вечером состоялся еще один скандал перед фасадом дома на Элсбет-стрит, и вновь чуть ли не все соседи мгновенно появились, чтобы это увидеть. Чувствуя, что в массах сила, я присоединился к ним.
Кто-то — почти наверняка Бухе — прислал Джорджа и Джинни де Мореншильд забрать остаток вещей Марины. Наверное, Бухе вычислил, что они единственные, кто способен повлиять на Ли без его физического укрощения.
— Да будь я проклят, если хоть что-нибудь отдам! — орал Ли, забыв о соседях, которые алчно слушали каждое словцо. На шее у него напряглись жилы; лицо вновь раскраснелось; он буквально пылал. Как он, вероятно, ненавидел это свое свойство краснеть, словно та девушка, которую поймали во время передачи любовной записки.
Де Мореншильд выбрал тактику урезонивания.
— Друг мой, ты просто подумай. Так у тебя еще останется шанс. А если она обратится в полицию... — он пожал плечами и поднял руки к небу.
— Тогда дайте мне время, — сказал Ли. Он оскалил зубы, но это выражение как можно дальше в мире лежало от человеческой улыбки. — Так я буду иметь время распороть ножом каждую из ее одежек и разломать каждую игрушку из тех, что надарили те жирные коты, чтобы подкупить мою дочурку.
— Что там такое? — спросил у меня какой-то юноша. Ему было лет двадцать, он подъехал на «Швинне»[557].
— Семейная ссора, я так думаю.
— Осмонт, или как там его фамилия, это же он? Русская леди его бросила? Своевременно, я бы сказал. Этот парень натурально бешеный. Он комми, вы это знали?
— Кажется, я что-то такое слышал.
Ли тронулся вверх по ступенькам своего крыльца, высоко держа голову, с прямой спиной — чисто Наполеон ретируется из Москвы, — когда его резко окликнула Джинни де Мореншильд:
— Прекрати свои трюки, ты, придурок!
