Ли обернулся к ней, с широко раскрытыми глазами, не веря…сильно пораженный. Перевел взгляд на де Мореншильда, словно докоряя ему:
Джинни:
— Если вы любите свою жену, Ли, ради Бога, прекратите чудить, словно разбалованный сопляк. Ведите себя пристойно.
— Вы не имеете права говорить со мной таким тоном. — У шокированного Ли вылез наружу его южный акцент.
— И имею, и буду, и сейчас говорю, — оборвала его она. — Дайте нам забрать ее вещи, или я сама сейчас вызову полицию.
Ли сказал:
— Джордж, прикажите ей заткнуться и не совать нос в чужие дела.
Де Мореншильд искренне расхохотался:
— Сегодня
Плечи у Ли опали, он отступил в сторону. Джинни промаршировала вверх по ступенькам, не подарив ему ни одного взгляда. Но де Мореншильд задержался, схватив Ли, который вдруг оказался болезненно худым, в крепкие объятие. Через мгновение Ли обнял и его. Я понял (чувствуя жалость напополам с отвращением), что мальчик — а он и был на самом деле всего лишь пареньком — начал плакать.
— А что, эта парочка, — спросил парень с велосипедом, — пидары?
— Конечно, пидары, — ответил я. — Только не в том смысле, который вы имеете ввиду.
7
В конце того же месяца, возвратившись после очередного проведенного с Сэйди уик-энда, я узрел, что Марина и Джун вновь живут в той похабной дыре на Элсбет-стрит. На протяжении какого-то времени в семье властвовал мир. Ли ходил на работу — вместо сбора алюминиевых дверей, он теперь занимался творческим делом, увлекся фотографией, и возвращался домой иногда с цветами. Марина встречала его поцелуями. Как-то она показала ему переднюю лужайку, откуда она убрала весь мусор, и он ей зааплодировал. Она радостно засмеялась, и благодаря этому я увидел, что зубы у нее теперь отремонтированы. Не знаю, насколько к этому приложил руку Джордж Бухе, но думаю, что было дело.
Я наблюдал эту сцену с угла улицы и вновь вздрогнул от скрипучего голоса старой леди с ходунками.
— Долго это не продлится, это же ясно.
— Может быть, вы правы, — согласился я.
— Он в конце концов может ее убить. Видела я уже подобное. — Глаза из-под той ее электрической прически смотрели на меня с холодным пренебрежением. — А ты и не пошевелишься, чтобы вмешаться, так же, пай-мальчик?
— Шевельнусь, — ответил я ей. — Если дела зайдут очень далеко, я вмешаюсь.
Это было обещание, которое я надеялся сдержать, хотя и не ради Марины.
8
После Дня благодарения и обеда у Сэйди настал новый день, и в моем почтовом ящике оказалось послание от Освальда, хотя подписано оно было именем А. Хидель. Этот псевдоним упоминался в заметках Эла. Буква «А» означала Алик, так ласково называла его Марина, когда они еще жили в Минске.
Послание меня не встревожило, поскольку его, похоже, получили все жители этой улицы. Прокламации были напечатаны на ярко-розовой бумаге (вероятно, сворованной на настоящем месте работы Освальда), потом с десяток таких листов, как я видел, трепетали в водостоках. Жители далласского района Дубовый овраг не славились тем, что бросают мусор в надлежащие места.
ПРОТЕСТУЕМ ПРОТИВ ФАШИСТСКОГО 9-го КАНАЛА
ДОМА СЕГРЕГАЦИОНИСТА БИЛЛИ ХЕРГИСА!
ПРОТЕСТУЕМ ПРОТИВ ГЕНЕРАЛА-ФАШИСТА ЭДВИНА УОКЕРА
Во время вечерней телетрансляции так называемого «Христового похода» Билли Джеймса Хергиса 9-й канал предоставит эфирное время ГЕНЕРАЛУ ЭДВИНУ УОКЕРУ, фашисту, который подбивал ДжФК вторгнуться в мирную страну Кубу, тому, который вызвал брожение по всему югу своими «ПРИЗЫВАМИ НЕНАВИСТИ» против черных, против десегрегации. (Если вы сомневаетесь в правдивости этой информации, почитайте «Телегид»). Эти двое человек стоят за то, против чего мы дрались во Вторую мировую войну, и их фашистским ШАБАШАМ не место в телеэфире. ЭДВИН УОКЕР был одним из тех белых расистов, которые старались помешать ДЖЕЙМСУ МЕРЕДИТУ учиться в «ДОБРОЙ СТАРОЙ МИСС». Если вы любите Америку, протестуйте против предоставления эфирного времени людям, которые проповедуют НЕНАВИСТЬ и НАСИЛИЕ. Напишите письмо! А еще лучше, приходите на 9-й канал 27 декабря в сидячий пикет!
