— В каждом из родов есть ритуал передачи власти, — тем временем тяжело уронил бывший тан, сильнее надавив на и без того низко склоненную голову сына. — Но в большинстве случаев он формальный. Тогда как в нашем роду старые практики сохранились в полном объеме, поэтому мы проводим его именно так, как надо и как было завещано предками. Именно поэтому каждый из нас имеет такую силу. Именно благодаря этому главы нашего рода всегда имели больше знаний и власти, чем кто бы то ни было другой.
— Терпи, — сухо велел тан Горус, впиваясь пальцами в волосы и сдавливая голову сына так, что тот скрипнул зубами. — Боль — это плата. Чем ее больше, тем сильнее ты станешь. Поэтому не разочаруй меня, сын. И доведи ритуал до конца.
Альнбар Расхэ не рискнул спросить, что именно имеет в виду отец и в чем суть ритуала передачи власти, через который проходит каждый глава рода, но о котором, кроме действующего тана, никто и ничего не знал.
А потом ему стало не до вопросов, потому что от ладони отца к нему пришло сначала обычное тепло. Потом это тепло превратилось в жар. Но почти сразу вместо жара молодого тана окутало самое настоящее, бешено ревущее и больно кусающееся пламя, хотя на самом деле никакого огня рядом не было, и он горел не снаружи, а изнури. Но при этом горел так, что, казалось, у него сейчас плоть с костей осыплется и устелет пол в кабинете тонким слоем свежего пепла.
Боль оказалась такой, что тан и рад был бы закричать, да только горло внезапно перехватило болезненным спазмом. При этом горел он уже весь, каждой клеточкой своего тела, каждой косточкой. Горел, но почему-то не сгорал. И от этого становилось еще хуже. Если бы он просто прогорел дотла и тут же умер, с болью его бы это в конце концов примирило. Просто потому, что со смертью любая боль должна будет уйти.
Однако эта боль никуда не уходила. Напротив, она гуляла по его одеревеневшему телу волнами. Сжигая, но не убивая. Вгрызаясь острыми зубами в мозг, но почему-то оставляя в сознании.
И это было невозможно терпеть.
Казалось, боль была всюду, и от нее не было спасения. Горела кожа. Горели руки. Горели и пылали жаркими углями два оплавленных провала на том месте, где когда-то были глаза.
Альнбар ослеп, оглох и полностью потерялся в этой боли, чуть не забыв, кто он и для чего сюда явился. Он хотел закричать. Хотел умереть. Хотел хотя бы на миг избавиться от этой ослепляющей, вездесущей, воистину мучительной боли.
Но старый тан велел:
— Терпи!
