— У меня тоже есть хорошие приятели, они как раз торгуют сигаретами, — влез Чеховский.
— Есть фирма «Глобус», — подал голос кто-то из толпы партийцев. — Надо ее привлечь, я там ребят знаю.
— У нас у всех друзья, — резко сказал Конрад Карлович. — Но есть интересы партии, и их жестко определяет уважаемый наш Владимир Вольфрамович. И попрошу не выступать с дурацкими предложениями.
«Пять баллов. Гениально. Карлович, кажется, становится полезен», — подумал Семаго и подытожил дискуссию:
— Абсолютно поддерживаю одного из отцов-основателей. Мелкую грызню отвергаем с порога. Видим только стратегические интересы. Исходя из них, из стратегических интересов, вопрос с магазином поручаю решать… — Семаго сделал паузу. Ох, какая это была пауза! Все вокруг замерли и страшно напряглись. — Нашим друзьям из Дворца спорта.
Стоявшие в толпе вздохнули. Кто-то с радостью, кто-то с сожалением.
— Нам не нужны просто коммерсанты, — продолжал командор. — Нам нужны те, кто помогает партии уже сегодня и завтра увеличит эту помощь. Переговорите сейчас с господином чрезвычайным и полномочным послом по практическим вопросам.
— Вы вылетаете этим рейсом? — поинтересовался посол у ребят.
— Ага… — отвечали те. Они ошалели и слов не находили.
— Очень хорошо. Я дам сообщение, вас найдут в Лазании и познакомят с великолепными партнерами.
— Ага… — мычали бизнесмены.
— Вот и чудненько, — подвел итог шеф. — Я надеюсь, через три-четыре месяца мы, пьяные и веселые, будем плясать на открытии супермагазина, а еще через месяц устанем считать доходы.
— Как насчет начального капитала, — очнулись бизнесмены.
— Капитал не бывает начальным. Буржуазные экономисты Смит и Рикардо обманули вас. Капитал либо есть, либо его нет. Идите работайте. Иначе я применю к вам политэкономию Маркса, и в частности положения моей любимой главы об экспроприации экспроприаторов. «Бьет час капиталистической эксплуатации. Экспроприаторов экспроприируют». Как сказано! Сколько я проплакал в детстве над этими короткими как выстрел фразами. Может, из-за этих фраз я пришел в политику и… валандаюсь тут с вами. Ладно, оставим лирику поэтам. Полет продолжается, господа присяжные заседатели.
Последнее заявление великого комбинатора расходилось с действительностью. Полет не продолжался, полет еще, честно говоря, и не начинался. А вот штурм борта действительно продолжался. Пассажиры заполнили все пространство самолета, включая туалеты. В проходах валялись бесконечные сумки, портфели, какие-то свертки. Скандалы возникали то тут, то там. Мест явно не хватало, но невезучие не собирались уходить и боролись за свои права. Стюардессы сначала кричали, потом плакали. Командир корабля махнул рукой и сказал великую русскую фразу: «Разбирайтесь сами». Человек в камуфляже по фамилии Семаго поднялся по трапу в числе последних. Толпа ждала его, толпа жаждала порядка, который, конечно же, не мог установиться сам по себе. Порядок может установить только сильная рука, и она явилась, эта рука.
— Я вижу, посадка обнаружила лучшие человеческие качества, а именно — хамство, пренебрежение к ближним, зависть, — сказал Вольфрамович, наблюдая ситуацию. — Придется наказывать. — Он повысил голос. — Итак, слушайте меня внимательно, как слушал друг моего детства Сева Черепахин сообщение подруги моего же детства Ольги Гольдштейн о том, что она от него беременна. Командовать полетом буду я. Несмотря на мой природный либерализм, методы командования будут авторитарные. Как писал в своей книге «Малая земля» незабвенный Леонид Ильич, на войне жалость штука неблагодарная — пожалеешь одного, значит, вместо него посылаешь на смерть другого. Бывший Генсек прошел войну, и это развило в нем наблюдательность. Нынешние семидесятники-восьмидесятники имеют только опыт портвейна и кокаина, а от кокаина наблюдательность падает. Что улыбаешься? — Вольфрамович посмотрел на неопрятного, патлатого парня. — Вспомнил про кокаин? На душе полегчало? Молодец. Только учти, без моей команды ни шагу.
— Когда взлетаем? — крикнул кто-то.
— Что? Кто сказал взлетаем? — зарычал Семаго. — Приказываю дурацких вопросов не задавать. Слабые пусть уйдут сразу. Это не развлекательная поездка на Канары. Это трудная гуманитарная миссия. Не исключено, что, когда мы приземлимся в Лазании, ураган повторится. Все может случиться. Все! Поэтому прошу слабых и больных на выход!
Публика молчала. Публика хотела в Лазанию. Сев в самолет, после стольких неприятностей, уходить было глупо. Да и мало кто верил в трудности гуманитарной миссии и новый ураган.
— Повторяю! Кто не готов, уходите сейчас. За нытье и паникерство буду карать, как товарищи Дзержинский и Менжинский.
— Но наша редакция заплатила вам за участие в полете, — сказал один чудик.
— Она заплатила не нам, а детям Лазании. Хотите, я сейчас же отдам ваши мелкие жалкие деньги, и вы немедленно покинете летательный аппарат. У нас все решается молниеносно.
— Нет-нет, — испугался чудик. — Не надо, я так… просто.