объектив камеры. Аня извращалась с фотоаппаратом. Просила меня позировать у военных
кораблей, отходила на двадцать шагов назад, и в самый ответственный момент
переворачивала камеру вверх ногами и фотала меня вниз головой. Она смеялась,
поднимала в воздух «козу» и говорила: «Ты ничего не сечешь в концептуальном
искусстве, Аякс. Yeah!»
Мы зашли и в однокомнатную квартирку, которую Аня снимала на Маяке, чтобы
перевезти некоторые ее вещи ко мне в гостиницу. У нее не было соседей – дом
планировали сносить и практически всех жильцов уже переселили. Что тоже было
глубоко символично.
Вот это был интерьер так интерьер: повсюду провода, шнуры, электрогитары по углам
комнаты, на полу компакт-диски без коробочек, скрипка без струн и голый смычок,
пепельницы, полные окурков (в этом мы были похожи) и пустой холодильник на кухне.
Бутылка минералки и бутылка Капитанского рома – убойная композиция, очень в стиле
Ани. Вешалки с одеждой на дверных ручках. «Это Chanel, настоящие, дизайнерские
шмотки, прикинь!» - говорила она, и ее глаза горели от восхищения. Венчали гору
гитарного и откутюрного хлама прозрачные напольные весы, электронные, чей экранчик
пищал и помигивал какими-то возмутительно несерьезными цифрами, когда Аня
взбиралась на стеклянную измерительную ступень босыми белыми ногами. Пустота в
холодильнике компенсировалась невероятным количеством баночек-скляночек на полках
в ванной комнате. Говорят, что ванная символизирует подготовку к смерти. Типичный ряд
кровать – ванная – гроб. Везде человек принимает мертвячье лежачее положение.
Я укладывал Анины вещи в свой дорожный рюкзак, я спотыкался о пластинки золотой
эпохи рока. Classic rock. Под- шивка журналов с таким же названием. На стене –
здоровенный плакат «Led Zeppelin».
Классная музыка - это дар Божий, сказала Аня.
Она никогда не ела. Синие следы от капельниц на руках заживали, но она все равно
ничего не ела. Казалось бы, находив столько километров, любой проголодается. Я
покупал хот-доги и мороженое, креветок в бумажных стаканчиках и сэндвичи в бумажных
обертках, а Аня питалась сигаретами и минералкой. Иногда – колой-лайт. Но всегда
дышала морем, йодом и кальцием, наверное, потому и не падала в обмороки каждые
двести метров, а, наоборот, была такой подвижной, что я сам часто не поспевал за ее
быстрыми шагами вверх, по лестнице или без лестницы, на очередную сопку.
Есть стихотворение Роберта Рождественского про Владивосток. Поэт-стадионник,
вспомни первый курс, зачет по новейшей русской литературе. Я отставал, Аня быстрее
меня взбиралась на Орлиное Гнездо и на Голубиную Падь, и на все другие эвересты. Я
вспоминал стихотворение Рождественского, кажется, оно называлось «Вверх-Вниз»,
точно как мы с Аней гуляли сегодня весь день, наша прогулочная лирика, вот этот самый
текст:
«И начинается наше кочевье,
ты от прошедшего отмахнись
Владивосток - как качели
вверх-вниз, вверх-вниз...
Это без наигрыша и без веселья,
у океана природа учится
Это на спины щербатых сопок
сопя и кряхтя взбираются улицы
Ты с этими улицами поспорь,
их крутизну - положи в конверт
Владивосток - как любовь
Вниз - вверх, вниз - вверх...
Капли прибоя утри со лба
Ветру серьезному поклонись
Владивосток - как судьба
Вверх - вниз, вверх - вниз
Та ли дорога, или не та...
В наших ладонях - бессонный век
Владивосток - как мечта.
Вверх, вверх, вверх, верх...»
Настроение Ани совпадало с этими рефренами вверх-вниз, вверх-вниз. Она ругалась
вслед машинам, не уступившим дорогу нам-пешеходам. Выкидывала средние пальцы.
Вообще очень бурно жестикулировала. Если бы она родилась такой же немой, как я, то не
пропала бы. Никогда и нигде. Ей бы не продали некачественный товар. Она бы хлопала
детской ладошкой по прилавку и требовала справедливости, будто решалась судьба
человечества. В этом я ей завидовал. Я, предпочитавший отмалчиваться и пожимать
плечами. А, бывало, она становилась необычайно спокойной. Даже созерцательной. То
была моя Аня, пусть и не совсем моя, но под стать мне. Так случалось, когда мы смотрели
на море. Так как моря было по горло, куда ни повернешь голову, то Аня часто была в
благостном расположении духа. Она обнималась и фотографировала меня у Трех Китов.
Памятник, символизирующий благодарность Владивостокским морякам за спасение из
ледового плена. Спасибо. Спасибо за всё.
В 1907 году построили лютеранскую кирху Петра и Павла. Здание, выполненное в
традициях поздней готики. В советское время там был расположен Музей Тихоокеанского
флота. Большие чугунные якоря у входа в церковь. Бог, ты ведь сам определил земле так
много моря.
Она все время просила взять ее за руку. Держать крепче. Она болтала без умолку. Про
автомобили и музыку. «Тачки и гитары». У нее в ухе было три булавки. Святые хрены, так
