парусники и летние вояжи по морю прочь. Всюду одна вода. Ноги уходят в пол. Зыбучий
песок.
На слабых, на негнущихся, я схватил ее за шею, и шея охватывалась двумя моими
пальцами, я схватился, как утопающий за соломинку. И оба слова были как нельзя в тему.
И «утопающий», и «соломинка», и то, что между ними. Между ними тридцать
сантиметров, и это уже считается вторжением в личное пространство. Нейтральные воды
остались позади, теперь пошла тема нарушения территорий. И она улыбнулась. У нее
были ровные зубы. Я тоже улыбнулся, но я всегда улыбался с закрытым ртом. Признак
отчужденности, замкнутости. Я провалил все психологические тесты. Она тоже. Еще
раньше меня.
Мы оба стояли на пороге. Шкаф, дверь, да зеркало. И большое белое окно где-то там,
за тысячу километров отсюда, за кроватью и письменным столом. Она вздохнула. Она
выдохнула: «А-й-аааа-кс-а-х», и тянула «а» бесконечно долго. А я, а я, Аякс, а я всегда
жил с закрытым ртом, а я провалил тест на выживание. И заодно на выносливость. Моя
рука скользнула ниже, и чуть не повисла в полете, и уцепилась теперь за ее талию, я
уперся носом в ее волосы. Я дышал. Она опять рассмеялась и рухнула головой в мои
плечи. Мои плечи были твердых переплетов, жесткая обложка, горячая типографская
печать. А она пахла вишней и другими ягодами, злыми и ядовиты- ми. Беладонна.
Дурман. Белены объелся. Дикая вишня, искусственная вишня, сакура. Нагретые на солнце
серьезные книги, распахнутые на середине, загнутые уголки страниц, сноски и оглавления
– это было с моей стороны. С ее стороны был вишневый табак. Ее глаза были подведены
угольно-черным. Губы накрашены бордовой помадой. Бордовое вино. Коктейльная
вишня-черешня. Сакура в цвету.
Мои колени не выдержали первыми. А она – что она? – она же просто держалась за
меня. И мы вдвоем рухнули на пол, на серый гостиничный ковер, днем, уже готовым
сдать смену вечеру, в июле, уже готовом отдать корону августу. В обнимку, вместе, вниз.
Глава 20.
«Ф» - Фуникулер
(источник: ru.wikipedia.org)
Мы пошли гулять по Владивостоку. Наверх, выше, еще выше.
Без фуникулера эти сопки попросту не одолеть. Два вагончика, красный и синий, один
едет вверх, другой – вниз, по одним и тем же рельсам. На середине пути рельсы
расходятся, чтобы вагончики не сталкивались. И ты, только что шедший по Светланской
улице, с ее площадью, причалами, закусочными, Зеленой подводной лодкой и
Корабельной набережной – за считанные мгновения оказываешься наверху, на вершине,
там, где стоит телевышка, и выше только ангелы. Глаз не хватает на все эти морские
панорамы, и ты вновь глыкаешь взахлеб ультрамарин, куда ни кинешь взгляд – везде одни
горизонты. Вы знаете, чего в мире больше всего? Я отвечу вам отсюда, сверху: воды и
неба, сопок и кораблей. Сопки и корабли – это образ жизни.
Владивосток – это образ жизни, сказала Аня.
Владивосток растрепал наши волосы. Они были одинаковой структуры. Прямые от
вечной влажности. Город ерошил щупальцами по нашим макушкам, а мы по-прежнему
дышали свежим морским воздухом, такие независимые. Мы гуляли за руку, она в моей
футболке с логотипом Mitsubishi, перетянутой наподобие платья на талии моим ремнем. Я
надел ее футболку Led Zeppelin, большого размера, мужскую. Мы шли за руку по
Океанскому проспекту. По Торговой улице с ее очаровательными фонариками.
Мы ходили пешком. Иногда забирались в далекие спальные районы вроде Нейбута или
Баляева, там мы ходили дворами. Подбирали медные монетки с пыльных дорог. Гулять
дворами было рискованнее, настроение менялось в зависимости от положения здания: раз
– и ты в тени, никакого солнца, можно обняться и закурить. А потом огибаешь дом, и
июльский полдень палит на всю катушку: надевай темные очки и показывай «виктори» в
