(А.Л. Ивлиев, старший научный сотрудник, кандидат исторических наук, зав. сектором
средневековой археологии)
* * *
Захотелось в Артем. Тот, в котором аэропорт и самолеты по небу летают. Неделю не
выходил на улицу. Ни тебе моря, ни неба, ни черта. Аня – сволочь. Sie ist weggegangen. Я
ненавижу Аню. Но жизнь-то продолжается. Что это я, в самом деле. Совсем расклеился.
Ничего, сезон дождей закончился, пора бы высохнуть. Пора бы проветриться. Я сел в
микроавтобус и погнал в Артем. Хорошо ехал, дороги свободные. Разгоняйся.
Солнце клонилось за сопки. Тут сопки не такие крутые, как в где-нибудь в Арсеньеве
или в Кавалерово. Солнца плавленый сырок. «Дружба» или «янтарь». Захотелось жрать.
О, значит я выздоравливаю. Должен вообще судьбу благодарить за то, что избавила меня
от психанутой. Аня то Аня сё, затрахала. Меня стошнило ей с утра. Под ракитовый
кусток. Под увядшую сакуру. Там она теперь валяется, пусть что хочет, то и делает. Какие
же тут мирные сопки. Такие пологие, не то, что на севере – врезаются в небо словно
шпиль готической башни. Дырявят облака. Дырокол для ваты. Тут все красиво и мирно.
Шоссе ведет из аэропорта во Владивосток. Аэропорт – это читай «город Артем».
Шоссе соединяет шахтерско-авиаторский городок с большим светом. Я выехал из
Владивостока, с его отелями и ресторанами, с отбеленными круизными лайнерами, с
фотовспышками туристов и влюбленными парочками на обзорной у фуникулера –
прямиком в сонный Артем, в котором две главных улицы на весь город, и Дворец
Культуры Угольщиков – самое интересное архитектурное сооружение. Но он классный,
этот Артем. Он похож на меня. Тихий и любит авиацию. Ну вылитый я.
Солнца сыр был пармезаном, пока стоял высоко, желтый, соленый и красивый. Сейчас
плавится, заходит. Скоро взойдет плесневелая луна. Луна-камамбер. Мне бы писать
сказки для мышей. Пользовался бы большой популярностью. Сырные светила небесные.
По вечерам всегда большой кайф прокатится так, с открытыми окнами. Летом,
разумеется. Прокатится по такому вот пустынному шоссе, по бокам поля изумрудные,
усталые за эти июни-июли зеленеть и колоситься. Скоро успокоятся, уснут. Скоро зима их
снежком под себя всех. Где я буду зимой? Здесь, где же еще. Встречу новый год во
Владивостоке. В номере 910. Квартиру что ли уже пора бы снять. По деньгам экономнее
получится. Как же долго тянутся эти поля. Резные плиты малахита – шевелятся будто
живые. Объехал Артем по периметру. Тормознул, купил сигарет в магазине. Тормознул на
заправке, заправился. Свободен, как птица. Развернулся, поехал обратно по
аэропортовскому шоссе прямо в жареный и скворчащий оладушек-солнце на западном
горизонте. На западном фронте. Без перемен. Привет, Ремарк.
Ларго – потрясающая машина. Мы с ней заодно. Микроавтобусу тоже нравятся
карамельные августовские вечера, я-то знаю. Карамель, клеверный сахарок. Поля клевера.
На горизонте сопки, обитые голубой замшей. Стерегут волшебную страну Гудвина.
Изумрудный город. Рассыпался после землетрясения, все изумруды покрошились и
залегли в полях и лугах. Привольно им тут. Лазурь на них льется сверху и золото. Золото
в лазури. Привет, Андрей Белый – твой первый поэтический сборник, кажется, назывался
именно так… Как сладко. Грусть – скоро осень и мы все умрем. И вы, армии леденцового
клевера, и вы, замшевые лесистые сопки, и мы – нас всех зима нарядит в белые тапки.
Упакует в хрустальный гроб, как Белоснежку. А кто же останется? Крутые хайтековские
самолеты, вот кто. Они выше нас, земляных червяков. Они сами рассекают зиму с ее
ветрами и снегами, они преодолевают великие расстояния и даже солнца плавленый
сырок им не указ с его часовыми поясами.
Не будь тут руля, раскинул бы руки в стороны и давил на газ, что есть силы.
Запрокинул бы голову и закрыл глаза. Я у себя сам сверхскоростной самолет над
