Я на нее как на сумасшедшую смотрю: Аня, ты чего? Она хитро так прищурилась: «Это
приказ». Знает, что я выполню любую, даже самую безрассудную просьбу. Потом Аня
подошла ко мне вплотную, прошептала: «Мне правда так будет лучше. Я умоляю тебя –
убей меня, Мира».
И я надела глушитель, чтобы соседей не пугать. Все вещи стояли на лестничной клетке.
И я ее убила. Да, сама. Просто так, она меня попросила, я выполнила. Конец истории. Аня
умерла от огнестрельного ранения в область сердца. Так же, как мой муж Жан-Батист.
Она пошатнулась, упала, я села рядом с ней, задала такой глупый вопрос… Спросила: «Не
больно, нет?» Она еще нашла силы улыбнуться. Сказала тихо, опять шепотом: «Больше
никакого рок-н-ролла». И закрыла глаза. Конец истории, Аякс. Думай обо мне что хочешь,
тебе никогда не понять ни меня, ни Аню, ты даже самого себя вряд ли сможешь понять до
полного осознания, кто ты на самом деле.
Прости, Аякс, я не хотела тебя ни пугать, ни расстраивать. Так получилось.
Сумимасен!27 Не ищи виноватых. Все виноватые мертвы. Вот сейчас, за тем поворотом
будет дорога прямо в Уссурийск. Доедем до парка, там и остановимся.
Это был последний уровень игры, Level III в Бескупюрном Житии Преподобной Миры.
27 яп. «Извини» (букв. «нет мне прощения»)
* * *
Для чего пикапу нужен кузов? Чтобы перевозить канистры для зарождения дружбы, и
лопаты – для проведения погребальных обрядов.
И теперь я должен тебя вот так отпустить? Собрав тебя по кусочкам из ничего, по
интонациям и непроизнесенным словам, по гласным и согласным (и даже по
несогласным), я приписывал тебе все, что можно и нельзя, то, как ты собирала тулузские
фиалки в эпоху реставрации или как мы вдвоем брали Берлин в 1945, ты –слева: сторона
чувственная, я – справа: область разума. Ты вздыхала, чтобы набрать в свои тщедушные
легкие побольше сил и вымолвить следующий набор таких сложных слогов. И потом ты
улыбалась, когда у тебя что-то не получалось, или когда ты не туда ставила ударение.
Твою улыбку я придумал, когда впервые нажал play и выслушал бредовую тираду про
суровые щупальца могучего осьминога-Владивостока. А потом моя выдумка совпала с
реальностью, когда ты смеялась, ты всегда слегка запрокидывала голову и продолжала
смотреть в глаза собеседнику, я ведь был твоим собеседником тоже, если можно так
выразиться. Окей: я был твоим слушателем, внимательным и преданным, не то что эта
публика в грязных заплеванных клубах. Я создал тебя из пустоты, поскоблив по
задворкам собственных мыслей, я выстрогал тебя из своего ребра, и ты-настоящая просто
вдохнула жизнь в получившуюся костяную скульптурку.
Ты, плоть от плоти моей, марионетка на курьих ножках, забродившая кровь молодого
вина, зверенок трусливый, но наглый, все мое сердце целиком и без остатка! Аня! Какое
заурядное имя. Моё немногим лучше, но я-то хоть взял себе античный псевдоним. Аня.
Тебя не было со мной изначально, но ты всегда была со мной, я нашел тебя, в синей
замшевой тайге, ты хвостом жар-птицы мелькнула по черному небу, и я успел ухватиться.
Так почему вся вселенная хочет сейчас, чтобы я разжал пальцы, почему я должен тебя
отпустить?
Это твой выбор, добровольная просьба тебя, в нетерпении подкатывающей глаза и
нервно дергающей плечом. Я незначителен. Прислужник. Придворный летописец,
отекстовывал твои гипнотические откровения. Ах-да, мой Владивосток, ах-да! Я бессилен
перед действительностью, стремлюсь утвердиться по-другому и что есть силы копаю яму.
С размаху бью лопатой, я силен, я агрессивен. Готовлю могилу моей любимой жизни –
там не тесно лежать? Вложи мне в рот тайный магический символ, безумная ведьма, и
пусть я заговорю. Пусть я спрошу «почему?» миллион раз, отче наш на небесах
ухмыльнется и миллион раз ответит мне «потому что». Потому что ты умерла. Потому я и
должен тебя отпустить. Потому что ты сама так захотела. Ты все решала одна, но за всех.
Дай я тебя обниму напоследок. Ты хилая и не сопротивляешься. И не обнимаешь меня
в ответ. Вот так я тебе нужен. Обними меня, я тебя умоляю. Я тебя люблю. Мы блевали
кровью и плакали, глядя на облака, мы занимались любовью на полу в моем номере, и
мерзкое ковровое покрытие царапало локти, мы ездили на Хасан, где ты сияла и сверкала
на закате. А сейчас я сам лежу на земле, на листве и кедровых иголках, а ты ничего не
слышишь. Вцепился в лацканы твоего пиджака, с мясом выдираю пуговицы и падаю,
падаю в ткань, в нее въелся вишневый запах, и кожа, ну кто сравнивает кожу любимой с
атласом-бархатом-шелком? Кожа любимой – пергамент, мертвецки-бледная папиросная
бумага! Вот тут идут вены, там – артерии. Все напоказ, анатомический театр в спичечном
коробке. Зарыться носом в волосы, прокусить обертку сигаретной шеи – эй, тебе даже не
больно?! Ответь, пожалуйста. Вернись. На час, на одну минуту – мне больше ничего на
