– Можно главного психа, – показал он на противоположную сторону улицы, где на лавочке перед своим домом отдыхал доктор Пардон.
Заметив участкового, Антон Палыч улыбнулся и приветственно приподнял шляпу.
– Нет, психиатра мы ругать не будем, – взялся в ответ за козырёк фуражки Безручко. – Лучше террористов или какого-нибудь маньяка.
– Тогда тех, кто наркотики продаёт.
Милиционер оглянулся по сторонам, снял фуражку и начал.
– А чтоб этих анашей-гашишей высоко подкинуло и низко ляпнуло! – сказал он и прислушался, словно музыкант к первому взятому аккорду.
Лера пожал плечами: мол, пока не забирает.
– Ляпнуло, хряпнуло и бурдюкнуло, – продолжил дядя Ваня, – и понесло по кочкам. Чтобы стукало их о дубы большие и малые, о берёзы встречные и поперечные. Чтобы жизнь напролёт им ни присесть, ни прилечь, а бежать, высунув язык, куда глаза глядят. И чтобы вместо уха вырос у них гнилой сучок, и чтоб на том сучке плясала буги-вуги дикая муха Цеце и жужжала с ночи до утра: «Не пей чужой кровушки, не убивай детушек». Чтобы скрутило их в китайский пельмень и кувыркало по всем морям-океанам. Чтобы триста лет и три года гонялась за ними стая голодных кашалотов. Чтобы великий мамонт оттаял в вечной мерзлоте и отдавил каждому анашу-гашишу его любимую мозоль!
– Ничего себе! – ахнул Лера. – Да это не ругательство, а целое заклинание. У меня даже нога зачесалась.
– Мозоли? – усмехнулся дядя Ваня.
– А где это вы так научились?
– Читай больше. Только не эти мыловаренные книжонки, а классику. Ну, а если приключения, детективы или там ужастики, то лучше Джека Лондона, Конан Дойля, Чейза и Хичкока.
– Да я читаю, – заверил Лера, – но у вас по-другому. Вы, наверное, что-нибудь колдовское знаете. Да?
– Про колдунов не скажу, – признался участковый, – а бабка моя была вопленицей.
– Чего? – не понял Лера.
– Когда человек помирал или хлопца в войско забирали, или девку замуж отдавали, тогда и звали её вопить.
– Плакать, что ли, за других? – удивился Лера.
– Да нет, – отмахнулся участковый. – Она причитала, слова разные жалостливые говорила и так говорила, что даже камень мог прослезиться. Ты вот послушай.
Дядя Ваня воздел очи к небу и вдруг зачастил тоскливым бабьим напевом:
– Ой, падите-тко, горюци мои слёзушки!
Одна-то я оденёшенька, горька-то я горькёшенька!
На кого ж ты меня, соколик, оставил!
На кого сировати-горевати покинул!
Воспромолви хоть одно словечушко, Слово тайное, непроносное…
– Ничего себе, – прошептал Лера.
К тому времени они миновали одноэтажную Румынию и пошли меж кирпичных высоток Кладочек. Становилось неуютно. если румынских старушек, занятых хозяйством и огородами, на улицах и близко не было, то кладочкинские сидели едва ли не у каждого подъезда. С нескрываемым любопытст вом они рассматривали внука Анисьи Николаевны и его сурового провожатого. Лера натянул свою вязаную шапочку на самые брови.
– Слёзы над гробом лить – это я понимаю, – сказал он тихо, – а когда в армию идти или над невестой. Это зачем? Накаркать же можно.
– Это сейчас почёт да счастье, а раньше по-другому было, – принялся объяснять дядя Ваня. – До Петра Первого в солдатах всю жизнь ходили, а потом солдат 25 лет служил. если кто и возвращался со службы, то старенький, немощный. Никто его дома уже и не ждал. Поэтому, если в рекруты забривали – то, считай, выбыл мужик из деревни навсегда. И у невесты доля была не лучше солдатской. Оттого и груст ные песни над ней пели, что в чужую семью отдавали, на чужие хлеба.
Дядя Ваня выдержал паузу и запричитал слезливо: – Чужа-то дальняя сторонушка тоской изусеяна, горючими слезами пополивона. Чужие отец и мать за всё бранят.
Бабушки у ближайшего подъезда даже с лавочек вскочили.
– Никак отбирают внучка у Николаевны, – сказала одна.
– Ага, – согласилась вторая. – В чужие руки отдадут, а то, может, и вовсе за границу.
– Абы люди добрые попались, – вздохнула третья.
– Какие ж добрые, – не согласилась четвёртая. – Вишь, участковый сам-то чуть не плакал, говорил, что больно ругательные отчим с мачехой. Видать, злые, как румынские собаки. Пропадёт малец.
– И Николаевна пропадёт без внука, – заключила пятая. – Как есть пропадёт.
– Ай-яй-яй, – закачали головами бабуленьки и принялись тихонечко причитать, глядя друг на друга.
К Лериному счастью, у его подъезда не оказалось ни одной старушки. По лестнице поднимались молча. Подросток впереди, участковый следом.
– Смелей, – подмигнул он, когда тот в нерешительности остановился у порога своей квартиры.
С дрожью в коленях Лера нажал кнопку звонка, прислушался и различил до боли знакомые шаги. Дверь открылась, пахнуло ароматами кухни, и перед ними возникла бабушка.
– Ну вот, – снял фуражку дядя Ваня Безручко, – принимай, Анисья Николаевна, путешественника.
И легонько подтолкнул Леру. Выражение лица у Анисьи Николаевны было сдержанным, нижняя губа сурово поджата.
– А иди-ка ко мне, – как-то совсем уж ласково позвала она.
Лера покосился на участкового и шагнул за порог. Бабушка тотчас сделала резкий выпад и хрястнула внука по лицу. Звук от её пощёчины был таков, словно из пушки выстрелили.
